В народном восприятии образ министра традиционно представлялся в инфернализированном ракурсе. У русского народа не было министров, почитавшихся в качестве национальных героев. Сакральным ореолом мог быть наделен царь, военачальник, священник, поэт, но никак не министр. Славословия в адрес того или иного чиновника имели, как правило, канцелярское происхождение и не относились к народной политической мифологии. Даже превозносимый ныне П.А. Столыпин оценивался большинством современников не как «прогрессивный реформатор», а не иначе как «вешатель». Не случайно после Февральской революции был близок к положительному решению вопрос об установлении в центре Киева памятника убийце премьер-министра Д.Г. Богрову. А бывшая Маловладимирская (затем Столыпинская) улица, на которой премьер принял смерть, называлась именем одного из наиболее видных российских террористов Г.А. Гершуни [113] .
Зачастую забывают, что Октябрьская революция упразднила не монархию (это сделал Февраль), а систему министерского правления. Она актуализировала архетипы народной ненависти к министрам-временщикам. Само название правительства – «временное» – подтверждало в глазах народа его узурпационную природу. Слово «министр» было созвучно понятию «контрреволюционер». Не случайно сталинская реанимация министерств вызвала резкое неприятие у части левых коммунистов. Для Л.Д. Троцкого восстановление старорежимных должностей министра и генерала было синонимично измене революционному делу.
В народном мировосприятии природа правильного государства раскрывается через традиционный социальный институт большой патриархальной семьи. Чиновник в этой мифологизированной системе отношений есть инородный элемент. Его образ может постигаться через фигуру урядника, традиционно оцениваемого как народный притеснитель. Так что призыв «государя» к народу по искоренению боярско-чиновничьей (олигархическо-номенклатурной) крамолы всегда находил и, вероятно, найдет благоприятный отклик.
В опирающейся на марксизм советской традиции под цезарианством понималась политика социального лавирования. Как аналог цезарианской политики рассматривался бонапартизм. Данное понимание основывалось на представлении о том, что государственная власть является инструментом определенных классов или иных социальных групп. Когда точного определения классовой принадлежности не обнаруживалось, выдвигалось предположение о лавирующем курсе соответствующего государства. Государственная власть действительно может с большим или меньшим успехом и последовательностью представлять интересы определенных классов. Но это не классовый орган, как считали марксисты. Государство формулирует в своей стратегии и реализует в своей политике общенациональные интересы. Отсюда, сущность цезарианства должна быть переосмыслена. В определенных ситуациях при неразвитости или недейственности демократических институтов решение сущностных задач национального развития может взять на себя верховный властный суверен (высшее должностное лицо государства).
Цезарианской модели властных трансформаций не находится места в классических теориях ротации элит (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс), выстраиваемых в дуальной схеме дифференциации. В них рассматриваемая проблема редуцируется до противопоставления «элиты» и «массы». Верховный властный суверен соотносится с единой элитной нишей. Выделяемые В. Парето элитарные типажи «лис» и «львов» иллюстрируют проблему нетождественности интересов различных уровней правящего класса [114] . Разнонаправленными могут оказаться, в частности, ценностные ориентации центральной и региональной политической элиты. Такое расхождение все более обнаруживается в современной России.
Для средневековой Руси традиционным являлось противоречие двух элитных групп – боярства и дворянства. Если боярский интерес заключался в доминировании центробежных тенденций, то дворянский – в усилении позиций московского государя. Именно на дворян, как служилое сословие, и опиралось русское самодержавие.Воля к власти – один из «темных» инстинктов человеческой природы. Он, за редким исключением, присущ и чиновнику, и правящему монарху. Императив заключается в том, чтобы не просто удержаться у власти, но и расширить ее масштабы. Для монарха, находящегося на высшей ступеньке властной иерархии, дальнейшее расширение его власти есть расширение геополитического влияния возглавляемого им государства. Национальные интересы и властные стремления политического лидера в этом случае совпадают. Отсюда единение народа с «монархом» в драматические периоды истории разных стран.
Опыт опричнины: цезарианская властная трансформация Ивана Грозного
Одним из хрестоматийных примеров осуществления цезарианской трансформации в российской истории является опричная политика XVI в. Ни один из российских монархов не подвергался столь значительной мифологизации, как создатель опричнины Иван IV Грозный. Для обличителей пороков самовластия излюбленной темой стало описание жестокостей опричного террора. Адепты же державности апеллировали к политике Ивана Грозного для обоснования теории «православного меча» [115] .
Ввиду малолетства московского государя, вступившего на престол в трехлетнем возрасте, в 1530-1540-е гг. усилились позиции боярства. Борьбу за фактическое обладание властью повели две боярские группировки – гедиминовичей Бельских и рюриковичей Шуйских. Не считавшиеся с юным Иваном временщики вызывали у того резкое раздражение, приведя, по его собственному признанию в дальнейшем, к жажде отмщения.
Первоначально в борьбе с боярской элитой использовался сценарий создания нового высшего управленческого органа, кооптируемого из худородных родов, в обход действовавшей традиции местничества. По наущению священника кремлевского Благовещенского собора Сильвестра (впоследствии – редактора «Домостроя») при Иване IV был сформирован неформальный совещательный институт, проводивший разработку реформаторской политики. Не вполне корректное наименование его на польско-литовский манер «Избранная Рада» обязано своим происхождением Андрею Курбскому [116] .
В феврале 1549 г. был созван первый в истории России Земский собор, сравниваемый зачастую с европейскими национальными представительными учреждениями. Лейтмотивом соборных решений стало всенародное одобрение затеянной управленческой трансформации. Латентный мотив заключался в подрыве позиций боярской элиты за счет расширения демократической платформы.
Но действенность «Избранной рады» как инструмента цезарианской политики постепенно выхолащивалась. Сформированный на ее основе круг новой элиты занял фактически ту самую нишу, которая принадлежала прежде Бельским и Шуйским. Выстраивалась перспектива превращения государя в марионетку кооптированной им же элитной группировки.
Охлаждение в отношениях Ивана IV и Избранной Рады обусловливалось обстоятельствами постигшего царя в 1553 г. тяжелого, грозившего смертельным исходом заболевания. Государь настаивал на присяге своего сына, малолетнего Дмитрия. Во время посвященного избавлению от смертельной болезни паломничества в Кирилло-Белозерский монастырь царевич Дмитрий неожиданно умирает. Версия об отравлении была в этой ситуации более чем правдоподобна. Отсутствовали лишь прямые доказательства.
Особенно большое впечатление на царя оказала измена бежавшего в Литву князя Андрея Курбского. Знание им системы русских оборонительных укреплений было использовано польскими войсками в боевых действиях против Московского царства. И это был не единичный случай измены. В арсенале Ивана IV оставалось единственно возможное в этой ситуации средство – обратиться к народу.
Московский люд был эпатирован неожиданным отъездом в конце 1564 г. царя из столицы и его последующим отречением от царского престола. Характерно, что государь увез с собой казну и основные религиозные реликвии. Новой резиденцией Ивана IV стала подмосковная Александрова слобода. В отправленном оттуда митрополиту Афанасию послании царь апеллировал к народу и объяснял мотивы своего отречения боярскими заговорами.
