‹30 июля› 12 авг‹уста› н. с.
После обеда вчера пришла Пашенька оч‹ень› расстроенная: телеграфистку Стеценко и еще двух с нею перевели из тюрьмы в Ч.К. Это значит — расстреливать!
С этой телеграфисткой — странная история. Она стала списывать телеграмму, имеющую специально военное значение (о передвижениях войск). Когда ее спросили, зачем она это делает, — она отвечала невпопад и глупо. Мне говорили другие ее сослуживицы, что контролер не выказывал намерений непременно сделать историю, но ее ответы поставили всю историю так, что пришлось дать офиц‹иальный› ход. При обыске на ее квартире, говорят, по одним источникам — нашли еще целый ряд таких же копий. По другим — ничего, кроме царского портрета и кадетской фуражки брата. На все вопросы она отвечала: «Не знаю». Говорят, будто она сильно переутомилась. Кроме телеграфа изучала еще фельдшерское искусство при богоугодн‹ом› заведении. Сначала выказывала странное равнодушие к своей судьбе…
Ее подруги и некоторые из сослуживцев приходили ко мне. На мои вопросы решительно заявляли, что Стеценко была беспартийная, ни с какой партией в сношениях не была, и все приписывают ее поступок — легкомыслию. Почтово-тел‹еграфная› среда очень заинтересована ее судьбой. Пашенька справлялась. Пронесся слух, будто ее пытают, чтобы выведать у нее, с кем она была в сношениях, но, кажется, это маловероятно. Потом она заболела, еще не оправилась, и вот — переводят в чрезвычайку. Значит, сегодня ночью расстреляют. Другой с нею — человек, который, говорят, стрелял при аресте. Про третьего не удалось узнать ничего.
Я решил сопровождать Праск‹овью› Сем‹еновну› к Порайко. Порайко — председатель нашего губисполкома — галичанин. Я думал, что это — один из тех братушек, которые тучей летели в Россию на «классическую систему», а теперь также готовы служить большевизму. Но я ошибся. Передо мной был еще молодой человек, лет 30-ти, 32-х, хорошо говорящий по-русски, с не совсем правильным, но неглупым лицом; довольно, даже, пожалуй, вполне, интеллигентный и убежденный. В разговоре он прямо сказал, что знает мою точку зрения (я писал ему, что протестую против бессудных расстрелов), но не разделяет ее. Меры строгости нужны. У Стеценко найдены копии многих военных телеграмм, и есть большое подозрение в шпионаже. В конце концов он обещал проверить следствие, но сказал прямо, что если приговор уже состоялся, то сделать что-нибудь трудно. Он знает, что я называю казни бессудными, но тоже не согласен с этим: у Ч.К. есть особые следователи, но судит коллегия. Я попытался выяснить свою точку зрения: хотя бы и «коллегия», но коллегия следств‹енного› учреждения, не проверяемая никаким судом. Я рассказал случай из практики полт‹авской› Ч.К., когда дело приговоренного уже Чр‹езвычайной› Ком‹иссией› к казни удалось довести до рев‹олюционного› трибунала, трибунал его оправдал, и этому приговору рукоплескали даже часовые-красноармейцы… Не знаю, убедительно ли это показалось товарищу Порайке, но мы ушли без надежды: очевидно, для Стеценко этот чудесный закат будет последним.
А в ней, по-видимому, проснулась жажда жизни. Ей принесли подписать протокол, и она его подписала, не читая. Теперь в этом раскаивается. Из этого протокола ей бросилось в глаза одно слово «шпионство». Вероятно, она призналась таким образом в шпионстве…
Как бы то ни было, из разговора с Порайко я вынес впечатление убежденности. Если это и тупость, то тупость всего большевизма, все дальше погрязающего стихийно в дебрях жестокости и неправильной политики. Нечто в этом роде я и высказал в разговоре с ним. Он пожал плечами. Дескать, остаюсь при своем.
‹1› 14 августа н/с
Стеценко расстреляна. Эти дни для меня очень тревожные. Пришлось писать Магону, Порайке, в Харьков. Очевидно, нервы у меня притупились, — сплю все-таки по ночам без веронала!
Первый раз после недель двух пошел в гор‹одской› сад. Встретил знакомого. «Подите, посмотрите!»
Солдаты ушли, но в саду явные следы их пребывания: целые звенья забора с улицы разобраны, а с другой стороны целые заборы разобраны, не говоря о том, что все загажено до невероятности.
— Если это такая свобода, — говорит проходящий по дорожке человек, видя, что я рассматриваю следы опустошений, — то…
Я не слышу, что он ворчит далее.
‹5› 18 авг‹уста› н. с.
Вчера приехали иностранные гости, члены III интернационала, провозглашенного в России. Если не ошибаюсь, этот интернационал признанием европ‹ейского› пролетариата не пользуется. В местных газетах заранее объявлено, что дома должны быть украшены красными флагами и знаменами. На центральных улицах это и было сделано наверное, но утром, когда я прошел по Шевченковской улице, на расстоянии квартала я увидел только 2 красных лоскута, довольно жалких. Оно и понятно. В Полтаве нет не только красной, но и никакой материи, так что никакими строжайшими приказами нельзя заставить жителей расцветить город.
Сегодня в газете «Большевик» напечатана статья «Без буржуазных предрассудков». Она гласит: «Постановлением Всеросс‹ийского› Исп‹олнительного› Центр‹ального› Комит‹ета› об отмене платы за хлеб уничтожаются последние буржуазные пережитки. Мы переходим к „натурализации“ нашего быта. Самые необходимые вещи, как хлеб, мы будем получать не за деньги, а по праву трудящегося человека. Плата за хлеб была только ненужной, обременяющей советское строительство формальностью…» Далее говорится о том, что хлеб приходится продавать по 5–4 рубля за фунт и сколько для этого приходится держать кассиров, бухгалтеров, счетчиков. За продажу хлеба в Москве получается 20 мил‹лионов› в месяц, а затрата на плату кассирам приходится 4 миллиона. Теперь, с уничтожением денежной платы за хлеб, можно будет уменьшить эти расходы и избавиться от очередей, хвостов и т. д.
То же сделано и с проездом по жел‹езным› дорогам. Отменена плата за провоз людей и багажа. «Так мы уничтожаем последние буржуйские предрассудки» (буржуйськи забобоны, — статья написана по-украински).
Я давно уже думал, что когда-нибудь это должно быть сделано и человек будет когда-нибудь получать хлеб даже не «по праву трудящегося», а просто по праву человека. Но как это сделать? До этого еще далеко. Прежде всего — уничтожение учета — не удастся, или начнутся грандиозные злоупотребления. Во-вторых, кроме потребления есть еще производство… Как будет с платой за хлеб производителю. Теперь большевизм, назначая по 4–5 р. за фунт, — делает это искусственно, насильственно понижая цену хлеба, отнимая хлеб у крестьянина и возбуждая так‹им› образом страшную ненависть.
В идее (далекой) мера правильная, но практически мне она кажется безумной.
‹8› 21 авг‹уста›
Третьего дня был N и рассказал, что в городе носится слух, будто «по ошибке» чрезвычайка расстреляла 32 человека, которых еще не судили. Слух подлежит проверке, но достаточно уже и слуха, чтобы показать, как дешева стала человеческая жизнь…
Сегодня, в воскресенье, мне привезли дров. Я думал, что эту зиму мне не пережить. Прошлая зима отняла у меня много сил, благодаря недостаточной топке. 9® мы считали достаточным, а бывало и значит‹ельно› ниже. При плохом сердце — это сказалось тем, что и весна и прекрасное лето не могли меня вернуть к сносному хотя бы существованию. А теперь купить дров прямо невозможно. Полтава обречена на холод, и я порой смотрел на чудесную зелень из городского сада, на слегка затуманенные и освещенные солнцем склоны и дали с мыслию, что, может быть, это мое последнее лето. И мне вспомнился один разговор еще в Нижнем. Мы сидели на берегу Волги на откосе. А. И. Богданович54 (уже покойный) развивал свои пессимистические взгляды. Я перебил его: «Ангел Иванович. Да вы только посмотрите, какое это чудо! — Я показал ему на заволжские луга и на полосы дальних лесов. — Мне кажется, — если бы уже ничего не оставалось в жизни, — жить стоило бы для одних зрительных впечатлений».
