1. Андрей Левченко — создал в Кобел‹якском› у‹езде› ядро петлюр‹овских› восстаний. Расстрелян.

2. Димнич Ф. Н.

3. Горбань Мих.

4. Миргородский Ник.

5. Дейнека И. М.

6. Черневецкий И. М.

7. Кулик Вас., б‹ывший› стражник, за выдачу деникинцам.

8. Кузьменко Петр.

9. Марченко M. M.

12/25 июня

Рассказывают достоверные люди. К коменданту пришел крестьянин, по виду солдат (с револьвером), положил револьвер на стол и заявил, что он делегат от повстанцев из горбаневского леса. Они требуют, чтобы с «нашими» обращались хорошо, чтобы украинцев отпустили и вообще требования в этом же роде. «Я знаю, — сказал этот своеобразный посол, — что вы меня посадите в тюрьму и можете расстрелять. Но знайте, что если вы расстреляете меня одного, то у нас есть ваших коммунистов и красноармейцев 400, и все они погибнут». Один мой знакомый, при посещении тюрьмы, видел этого делегата. Большевистские власти пока не знают, что с ним делать (впоследствии расстрелян).

Вообще пока какое-то колебание, — не то предстоят большие репрессии, не то — смягчение нравов. Есть среди большевиков люди и за то, и за другое. Иванов из Ч.К. ушел и сделан комендантом тюрьмы. В одном письме, полученном нелегально из тюрьмы и попавшем ко мне, пишут, что судьбу заключенных, вплоть до расстрела, решают «трое», как им подскажет «революционная совесть». Вызывают жертву «на так называемый допрос». «Часов в 11 ночи ведут двое под руки, третий сзади в погреб и там расправляются. (Это, кажется, происходит в Ч.К.) Арестованный кричит: „О, товарищи, голубчики… Я не виноват, що вы робите!..“ Тогда задний бьет ручкой револьвера по голове, и крик смолкает… Обращение с арестованными отвратительное: все время слышна площадная отвратительная ругань, какой я (пишет автор письма) никогда не слышал, пока не попал за эти решетки. 99 процентов сидят невинно. При Шахиджанове были хоть прогулки, а теперь стал новый комендант Иванов… Не смотрит людям в глаза. Он сейчас же стал применять другой режим. Матерная ругань раздается постоянно на тюремном дворе. Этот голос нервирует всех, и даже сквозь стены и запертые двери каждый видит его сердитое лицо, долгий стан, подвязанный поясом, на котором болтается германский пистолет. Никогда он не обратится с ласковым словом человеческим, — все грубости и матерщина. Ответ лекарю, что комендант не позволяет лечить: „Вы потакаете контрреволюционерам“. Ежедневно после обеда приходят душ десять китайцев и уводят кого-нибудь из несчастных товарищей».

‹17› 30 июня н. с.

Дня три назад, со слов толстовца М. С. Дудченко, рассказывали след‹ующую› историю.

Дудченко живет на окраине города, откуда выезд на Горбаневку. Среди дня мимо их двора проехала коляска, в которой сидели два или три коммуниста. Эти коммунисты ехали агитировать в окрестные деревни против повстанцев. Через некоторое время, однако, коляска опять показалась на дороге. Лошадей гнали вскачь, а за коляской неслись верховые. Таким образом, и коляска, и преследователи пронеслись опять мимо двора Дудченко в самое предместие, и через некоторое время преследователи догнали коляску, повернули ее и угнали коммунистов по направлению к Горбаневке.

Это дерзкое похищение «комиссаров» в самом почти городе наводит на размышление. Украина превращается в антикоммунистическую Вандею. Рассказывают, что в Диканьском и других лесах нарыты подземелья и ходы. Говорят даже совершенно определенно, что диканьский лес объявил свою мобилизацию!

А по местным советским газетам «все благополучно».

На днях (24 июня нов. ст.) состоялось заседание револ‹юционного› трибунала, доставившее мне некоторое удовлетворение. Недели три назад я получил из Петрозаводска письмо от Нат. Вас. Акуратовой. Она в самом отчаянном тоне спрашивала о судьбе своего жениха Богумира Лооса, чеха, который был в плену и проживал в Петрозаводске. В декабре он уехал в командировку (после революции стал советским служащим). Его послали на Украину для покупки продов‹ольствия› для служащих Мурманской ж‹елезной› дороги. Она имела известия от него до 15 апр‹еля›, когда он ей написал из госпиталя острозаразных, а затем никаких писем больше не приходило. Знакомые ей сообщили, что Лоос расстрелян. В тоне совершенного отчаяния она обратилась ко мне. Я стал наводить справки и узнал, что 15 апреля Богумир Лоос из больницы переведен в арест‹антские› роты. Признак плохой. Это делается обыкновенно перед расстрелом (перевод в тюрьму считается благоприятнее). У меня смутно мелькала фамилия Лооса в каком-то мрачном антураже, но точно вспомнить я не мог.

И вот уже перед самым судом узнаю, что Лоос жив. С ним случилась следующая характерная история. Приехав для закупок, он встретил затруднения в закупке махорки и вместе с другим товарищем Буниным узнал, что без взятки им ничего не удастся сделать. Они решили дать взятку, чтобы сделать порученное дело. В Кременчуге Бунин встретился с Рабиновичем, братом видного фабриканта махорочной фабрики, и тот взялся уладить это дело посредством подкупа сов‹етских› служащих. Можно сказать, что теперь вся торговля идет на этой почве, причем от времени до времени она прерывается маленькими дивертисментами вроде внезапного предания суду «взяточников и взяткодателей». Порой это бывает «несчастная случайность»: попадут на честного коммуниста. А порой нечестные коммунисты от времени до времени желают заявить о своей честности. Одна из таких случайностей произошла и на этот раз. Бунин, Лоос, Рабинович и Толстоног (посредник) арестованы, и «чека», не долго думая, уже приговорила их к расстрелу. В это время я хлопотал о несчастном Засенке, Баштаннике и Калюжном, говорил с Харьковом по прямому проводу, и при этом мне сообщили также о приговоре над Лоосом. Я присоединил и их дело к своему ходатайству и потом забыл о нем. Оказалось, что все, приговоренные «чекой», были преданы суду ревтрибунала. Для Засенка и Баштанника это имело все-таки роковые последствия. Это совпало с восстанием, и оба были по приговору уже суда — расстреляны. Калюжный приговорен к многолетнему заключению в концентр‹ационном› лагере и затем, по каким-то новым сведениям, получил полное оправдание, а 4 подсудимых взяточников и взяткодателей судились 24 июня ревтрибуналом. Суд приговорил Бунина, Товстонога и Рабиновича к расстрелу, но в силу амнистии см‹ертная› казнь заме‹нена› 15-летним заключением, а Лооса оправдал. Защищал подсудимых В. В. Беренштам, которому приходилось часто отстаивать жизнь подсудимых в царских военных судах. Итак, хоть одно светлое пятно на мрачном фоне. Человек, уже приговоренный «чекой» к расстрелу, — уже освобожден, и мне не придется сообщать бедной девушке мрачного известия. Лоос уже был у меня… И еще один аргумент против административных приговоров, против которых стараюсь протестовать, хотя не всегда успешно. (Между прочим 6 июня н. с. я послал письмо в этом смысле Луначарскому[75].)

Дня два назад мне доставили No газеты «Известия», издающейся в Москве от имени Всероссийского Центр‹ального› Исп‹олнительного› Комитета Советов. Там помещена заметка «На Украине» (беседа с тов. Луначарским)[76]. Здесь сообщается между прочим:

«В Полтаве, — сказал между прочим тов. Луначарский, — я имел длинную политическую беседу с тов. В. Г. Короленко. Несмотря на некоторые (?!)[77] разногласия, Короленко резко проводит грань „между джентльменским“ — по его словам — поведением Красной Армии и разбойничьим поведением деникинцев, которых он наблюдал в Полтаве».

Вот что значит интервью. Немного исказит Луначарский, еще больше интервьюер, и получается полная ложь! В действительности я говорил следующее: «большевики умеют „занимать город“. Каждый раз, когда они входили, быстро прекращались грабежи и неистовства бандитов. Даже в последний раз, когда им предшествовали шайки настоящих бандитов, они скоро возобновили порядок, тогда как деникинцы открыто грабили евр‹ейское› население три дня. Но затем, когда начинает действовать большевистский режим, с чрезвычайками, арестами и бессудными расстрелами, — это впечатление скоро заменяется ненавистью населения и ожиданием новой перемены».