Вечером часов около 11 (по-новому) кругом нас слышна стрельба. Где-то недалеко трещит пулемет. Совсем близко раздаются выстрелы. Раза два с треском над нашей улицей разрываются бомбы… Мы запираем ставни…
Через час все стихает… Приходит даже Як. Кондр. Имшенецкий. Возвращается Костя, ходивший по делам. Он тоже был и у Имшенецких. Шел по улице, вдоль которой стреляли. Нарочно не ускорял шага. Его обогнал разъезд, впереди ехал офицер. Спросил, есть ли в городе большевики? Получив ответ, спокойно поехали дальше…
Приходит невольно в голову, что многие большевики не успели уехать… Начинается новая страница междуусобия. Что-то принесет она?
16 (29) июля
Я проснулся рано и открыл окна на улицу. Тихо. Мимо едет повозка. В ней люди в шапках вроде папах. Везут какие-то вещи. Открываю дверь и выхожу на улицу. Подходит высокий еврей и еврейка. Их уже ограбили. В повозке, оказывается, тоже везли награбленное. Грабеж, по-видимому, без убийств, идет в разных местах по всему городу.
Часов в 10 мы с Костей идем в штаб, который помещается как раз против опустевшей чрезвычайки в доме Петраша. Никого не застаем. Узнаем, что приходили уже Старицкий и Семенченко. Идем к Семенченку. Он уже ушел в думу. Костя отправляется туда же, а я опять иду в штаб. Там какая-то дама с красным крестом на груди — указывает в соседней комнате на какого-то офицера. Называю себя. Знает. Говорю, что идут грабежи. Отвечает, что это «всегда бывает. На то война». Тон чисто философский. В это время входит другой, по-видимому, чином повыше. Ему я тоже называю себя. Тоже знает. Спрашивает, много ли в городе евреев, есть ли раввин? Отвечаю. — Много ли взяли большевики заложников? Тоже отвечаю. — Ну, мы за своих заложников наберем жидов. — Я говорю, что это будет крайне несправедливо, что большевики тоже увезли с собой евреев, что средняя еврейская масса тоже страдала от большевиков. Офицер, — очень высокий брюнет с черными страстно горящими глазами отвечает мне в тоне горячего юдофоба. Он достаточно прожил в «совдепии», знает, что такое Лейба Бронштейн и Нахамкес и утверждает, что все зло «в жидах». «Незачем спорить, он знает то, что знает» и т. д. Я не пускаюсь в споры и говорю только:
— Вероятно, вы согласитесь, что честь армии, которой вы являетесь представителем, требует прекращения грабежей и насилий.
— Это будет сделано. Уже набирается объявление, которое будет расклеено по городу. Мы восстановим «вашу думу» и милицию, но — нужно же время… Мы грабежей не допустим.
Спасибо и на том. Ухожу, вынося впечатление вроде того, какое испытывал при разговорах с петлюровцами…
А грабежи продолжаются пока. По-видимому, эти офицеры действительно примут, наконец, свои меры, но пока относятся довольно равнодушно к тому, что евреев «немного пощиплют».
Ночью около нас, на Каменной, убили старушку Стишинскую. Когда ворвались в квартиру, она открыла окно и стала звать на помощь. Один из грабителей выстрелом уложил ее. Стишинская не еврейка. Отзываются об ней, как о прекрасном человеке; она, вероятно, тоже ждала деникинцев, как избавителей…
Впрочем, вероятно, что среди этих грабежей значительная часть приходится на уголовных: на тех 150 красноармейцев, которых выпустили большевики. И еще вчера, уже деникинцы, разгромили арестантские роты. Разбежалось много уголовных…
Вчерашняя ружейная стрельба около нашего дома объясняется тем, что какие-то субъекты разыскивали какую-то Марью Ивановну. Ворвались также в один из соседних домов двое: один «огромный черный страшного вида», другой низенький. Искали какого-то Шапиро. Это несомненно уголовные, которые решили расправиться с «жалобщиками». Ночью врывались в «Каплю Молока», — спрашивали, — где тут жиды. Хозяйка показала икону и сказала, что такое «Капля Молока». — Ну, нам таких не надо! — и ушли. Да, «новая страница» начинается нерадостно.
18 (31) июля
Эти дни прошли в сплошном грабеже. Казаки всюду действовали так, как будто город отдан им на разграбление «на три дня». Во многих местах они так и говорили. Некоторые из офицеров этим возмущались. Они подходили к грабителям, били их по лицу ручками револьверов и разгоняли, «Дисциплина» такова, что казаки разбегались. Но она не такова, чтобы остановить сплошной грабеж. Грабят подолгу и многократно в каждом доме. Обирают все: одежду, белье, деньги, вещи. Третьего дня утром пришел Макс Беркович, знакомый наш по Тулузе. Он живет с семьей (жена и трое детей) на Кобищанах. Жена и дети на эти дни перешли к нам. Сам он ночевал дома, надеясь на то, что в их доме поселены казаки, которые уже награбили в других местах и делили добычу, но к «своим», т. е. жильцам и хозяевам квартиры относились довольно добродушно. Ночью, когда он спал, выломали окно и стали шарить в темноте. Наклонясь над ним, стали шепотом требовать денег. Он отдал 280 рублей. Забрали одежду, разные вещи и вылезли опять через окно.
— Уходите в дверь, сюда, — сказал он им.
— Да, мы знаем, у вас там казаки.
Из этого Беркович убедился, что это действительно не их жильцы. Когда он разбудил своих, те были возмущены:
— Вишь ты! Полезли в окно… Если ты казак, приходи днем, бери, что нужно. А то влезли в окно… Жулики!
Беркович явился оборванцем. Брюками его снабдил какой-то сосед-дворник…
Третьего же дня с Михаилом Ивановичем Селитренниковым произошел следующий инцидент. Грабили по соседству с нами на углу 2-го Козачьего и М. Садовой. Я уже говорил об этом грабеже офицеру, с которым объяснялся в доме Петраша. Он велел записать адрес, и я был уверен, что грабеж прекращен. Оказалось, что еще час спустя он продолжался. Михаил Иванович пошел к тем же офицерам и сказал об этом. Ему дали 5 казаков и послали, чтобы прекратить грабеж. Вместо этого они тотчас же явились к нему на квартиру и — арестовали его самого. Размахивая нагайками, погнали к дому Петраша. Какой-то встреченный офицер приказал не бить его, но и не отпустил. Высокий офицер освободил его. Этот эпизод показывает, что казаки действительно считают трехдневный грабеж своим правом, да и офицерство, по-видимому, этого права не отрицает… Нет, очевидно, силы, которая может остановить эту стихию.
В думе происходило собрание представителей районных комитетов самоохраны… Настроение значительно черносотенное. Между прочим, Бродский, бывший гласный, заявил, что его ограбили семь раз!
Начались подлые бессудные расстрелы. На Познанской гребле долго лежал третьего дня труп Ямпольского, учителя гимназии. Он — еврей. Меньшевик, но совершенно не причастный к политике. Иногда посещал меньшевистские собрания, — вот и все. На кладбище расстреляли какого-то Левина. Левин был деятельный чрезвычайник, потом член юридич‹еского› комитета при трибунале. Гадина порядочная. Но этот Левин уехал за границу, как говорят, поддерживать венгерскую революцию. Расстреляли, очевидно, его однофамильца…
В середине дня отправляется депутация к Штакельбергу28, генералу, начальнику гарнизона: С. Г. Семенченко, назначенный городским головой, Я. К. Имшенецкий29, П. Н. Малама. Пригласили и меня, по дороге присоединился к нам Д. А. Корецкий30. В депутации участвовал еще Кияницын, Мих. Ив. Герценвиц31 и господин, фамилии которого я не знаю.
Мы рассказали, что творится в городе. О расстрелах говорил я. Штакельберг, человек не старый, с приятными манерами, принял нас очень внимательно и любезно, выслушал все, приказывал адъютанту записывать, благодарил и просил обращаться к нему «во всякое время дня и ночи», впечатление довольно приятное, желания, очевидно, хорошие, но… особенной силы не чувствуется. К вечеру уже вышел приказ, где за грабежи грозили расстрелом на месте и воспрещались бессудные расстрелы. Мы рассказали ему, что награбленные вещи продаются тут же, на улицах, и подлые элементы населения принимают в этом участие. Мальчишки указывают грабителям жилища евреев и сами тащут, что попало. В покупке награбленного участвуют «порядочно одетые люди». В приказе грозят ответственностью и покупателям награбленного.
