— Слава тебе, Господи! — воскликнула миссис Калхейн.

— Мой гонорар составит семьдесят пять тысяч долларов. Это большие деньги, миссис Калхейн, но вам бы пришлось заплатить мистеру Фарреллу ничуть не меньше, а то и больше. Длительный судебный процесс, потом апелляция; впрочем, он представит вам список, в котором подробно перечислит все услуги. Я же называю вам фиксированную сумму, независимо от того, сколько времени и денег мне придется потратить на защиту вашего сына. И платить вам придется лишь после того, как ваш сын выйдет на свободу. Вас это устраивает?

Если она и задумалась, то лишь на секунду.

— Да. Конечно, устраивает. Вполне приличные условия.

— И еще. Вы заплатите мне эти деньги, даже если через десять минут после вашего ухода окружной прокурор снимет все обвинения с вашего сына. Вы отдадите мне эти семьдесят пять тысяч долларов, даже если вам покажется, что я не ударил пальцем о палец ради освобождения вашего сына.

— Я не понимаю…

Тонкие губы изогнулись в улыбке. Но черные глаза остались серьезными.

— Так уж я работаю, миссис Калхейн. Я уже говорил, что я скорее детектив, чем адвокат. Действую я главным образом за сценой. Дергаю за веревочки. И зачастую, когда все заканчивается, не так-то легко определить, в какой степени именно мои усилия способствовали победе моего клиента. А потому я не бью себя кулаком в грудь, приписывая успех только себе. Я просто разделяю с клиентом радость победы, кладя в карман гонорар. Даже если клиент считает, что я его не отработал. Это понятно?

Если миссис Калхейн что-то и поняла, так это логику рассуждений адвоката. А как намеревался действовать этот маленький мужчина… Может, хотел подкупить прокурора, может… Да какая разница. Главное, он обещал Кларку свободу. И восстановление его доброго имени.

— Да, — кивнула миссис Калхейн. — Да, мне все понятно. Я выплачиваю вам всю сумму после освобождения Кларка.

— Очень хорошо.

Она нахмурилась.

— Но сейчас вы хотите получить задаток, не так ли?

— У вас есть доллар?

Миссис Калхейн полезла в сумочку, вытащила долларовую купюру.

— Дайте его мне, миссис Калхейн. Отлично, отлично. Задаток — один доллар из гонорара в семьдесят пять тысяч. Уверяю вас, миссис Калхейн, если мне не удастся добиться освобождения Кларка, я верну вам этот доллар. — На этот раз улыбнулись не только губы, но и глаза. — Но этого не произойдет, миссис Калхейн, потому что я не собираюсь проигрывать.

Через месяц и несколько дней Дороти Калхейн вновь пришла в кабинет Мартина Эренграфа. На этот раз маленький адвокат встретил ее в синем костюме в мелкую полоску, белоснежной рубашке, темно-бордовом галстуке и черных, ослепительно начищенных туфлях.

В его глубоко посаженных глазах в тот вечер стояла печаль. Чувствовалось, что он в какой уж раз разочаровался в людях.

— Как вам известно, ситуация окончательно прояснилась, — вновь разговор начал Эренграф. — Вашего сына освободили. С него сняли все обвинения. Он — свободный человек, его репутация вновь безупречна.

— Да, да, — покивала миссис Калхейн. — Я безмерно счастлива. Разумеется, мне очень жаль этих девушек. Мне не хочется думать, что счастье Кларка и мое счастье каким-то образом не связаны с этой трагедией, вернее трагедиями, но, в то же время, я чувствую…

— Миссис Калхейн.

Она замолчала, встретилась взглядом с маленьким адвокатом.

— Миссис Калхейн, дело закрыто, не так ли? Вы должны мне семьдесят пять тысяч долларов.

— Но…

— Мы обсуждали этот аспект, миссис Калхейн. Я уверен, вы помните наш разговор. Я вам все объяснил. В случае успеха вы платите мне семьдесят пять тысяч долларов. За вычетом одного доллара, полученного в задаток.

— Но…

— Даже если я не ударил бы пальцем о палец. Даже если бы окружной прокурор снял обвинения с вашего сына еще до того, как вы ушли из моего кабинета. Я говорил вам об этом, не так ли?

— Да.

— И вы согласились на мои условия.

— Да, но…

— Но что, миссис Калхейн?

Она глубоко вдохнула, выпрямилась в кресле.

— Три девушки. Всех их задушили, как и Элтию Паттон. Все они одинаковой конституции. Хрупкие блондинки с высоким лбом и выступающими передними зубами. Две из нашего города, одна — из Монтклера, что на другом берегу реки. Каждую задушили…

— Галстуком.

— Одинаковым галстуком.

— Галстуком Кейдмонского общества студентов Оксфорского университета.

— Да, — она вновь глубоко вдохнула. — Так что стало абсолютно ясно, что убийства эти — дело рук маньяка. А последнее убийство, в Монтклере, свидетельствует о том, что он покинул наш город. Господи, я так на это надеюсь. Человек, убивающий девушек только потому, что они чем-то напоминают ему мать…

— Простите?

— Вчера вечером кто-то сказал об этом по телевизору. Какой-то психиатр. Разумеется, это только гипотеза.

— Понятно, — кивнул Эренграф. — Гипотезы всегда любопытны. Размышления, догадки, версии, все это очень интересно.

— Но суть в том…

— Да?

— Я помню про наш уговор, мистер Эренграф, отлично помню. Но, с другой стороны, вы только один раз побывали у Кларка в тюрьме, провели с ним несколько минут, а потом словно забыли о нем. А теперь получается, что я должна отдать вам семьдесят пять тысяч долларов только потому, что этот маньяк продолжал убивать. Я проконсультировалась со своим адвокатом. Он не занимается криминальными случаями, а ведет мои личные дела, и он предложил снизить размер вашего вознаграждения.

— Он, значит, это предложил?

Миссис Калхейн отвела глаза.

— Да, он это предложил, и, должна сказать, я с ним полностью согласна. Разумеется, я готова возместить вам все расходы, хотя я не вижу, на что вы могли потратиться. Он считает, что ваш гонорар должен составить пять тысяч долларов, но я очень вам благодарна, мистер Эренграф, и готова заплатить десять тысяч. Вы должны признать, что сумма эта немаленькая. Деньги у меня есть, я не стеснена в средствах, но семьдесят пять тысяч долларов платить вам просто не за что.

— О, люди, — Эренграф закрыл глаза. — И богатые хуже всех. — Глаза раскрылись, адвокат всмотрелся в Дороти Калхейн. — К сожалению, только богатые могут выплачивать высокие гонорары. И мне не остается ничего другого, как работать на них. Бедняки, они не соглашаются на что-либо, находясь в отчаянном положении, с тем, чтобы отказаться от своего слова, как только гроза миновала.

— Я же не отказываюсь от своего слова, — возразила миссис Калхейн, — просто я…

— Миссис Калхейн.

— Да?

— Я собираюсь вам кое-что сказать. Но будет лучше, если вы, прямо сейчас, достанете чековую книжку и выпишете чек на причитающуюся мне сумму. Если вы этого не сделаете, то потом будете горько сожалеть.

— Вы… вы мне угрожаете?

На губах Эренграфа промелькнула улыбка.

— Разумеется, нет. Это не угроза. Предупреждение. Видите ли, если вы не заплатите мне сейчас, мне придется вам кое-что сказать, после чего вам все равно придется заплатить.

— Я вас не понимаю.

— Не понимаете, — кивнул Эренграф. — Не можете понять. Миссис Калхейн, вы тут упоминали о расходах. Я, конечно, не представляю вам финансовые документы, свидетельствующие о том, где и сколько я потратил ради освобождения вашего сына. Но о некоторых тратах скажу.

— Я не…

— Прошу вас, сначала выслушайте меня. Начнем с железнодорожного билета в Нью-Йорк. Далее такси до аэропорта Кеннеди. Между прочим, двадцать долларов, с учетом чаевых.

— Мистер Эренграф…

— Пожалуйста. Затем авиабилет до Лондона и обратно. Я всегда летаю первым классом. Это, конечно, роскошь, но, раз я плачу за проезд сам, почему бы себя не побаловать. Аренда автомобиля в аэропорте Хитроу. Проезд до Оксфорда и обратно. Бензин дорог и в Америке, но в Англии он стоит баснословные деньги.

Она не отрывала от него глаз. Он же продолжал ровным, спокойным голосом, и миссис Калхейн чувствовала, как у нее все более отвисает челюсть, но ничего не могла с собой поделать.