‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Порыскав в боковом кармашке, извлекаю вторую связку ключей и влетаю в родные пенаты. Меня приветствуют тишина, прохлада и родные запахи.

Навстречу выбегает Десси. Отстраненно глажу ее. Сбрасываю босоножки и первым делом направляюсь в кухню, чтобы подсыпать любимому питомцу корм. Заговорить нет сил, так хоть минимальную заботу проявлю.

Потом уже поднимаюсь на второй этаж. Одновременно с тем, как я вхожу в свою комнату, звонит телефон. Догадываюсь, что это Ярик. Понимаю, что он волнуется, но смелости принять вызов не нахожу. Первый пропускаю, второй, третий… Они раздваивают мое сознание, ускоряют сердцебиение и делают дыхание чрезвычайно высоким и частым.

Когда мелодия начинает играть в четвертый раз, никаких резких движений не совершаю. Хоть мне и хочется сделать все очень быстро, не получается. Медленно достаю мобильный из сумки, так же заторможенно поворачиваю к себе экраном, принимаю вызов и подношу к уху.

Вместо приветствия лишь шумно дышу в динамик.

– Маруся? Маруся? – Ярику приходится несколько раз окликнуть.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – тихо выговариваю я.

Надеюсь, что он меня слышит. Потому как я сама себя – нет. В голове шум и звон стоят. Даже сердце громче стучит, чем мой голос звучит.

– Где ты находишься?

– Дома.

Словно через фольгу улавливаю его тяжелый сиплый вздох.

– В данную минуту я дома, тебя здесь нет.

– Я… Я у себя… У родителей…

– В своей комнате?

– Да.

Кажется, он вновь вздыхает.

– Никуда, блин, не двигайся. Я сейчас приду.

– Быстрее, Ярик.

Пока я не передумала. Пока у меня еще есть силы.

– Не пугай, Маруся, – говорит сбивчиво. По звукам догадываюсь, что находится в движении. – Слышишь меня? Манюня?

– Слышу. Я жду.

– Слушай, давай, не отключайся, – либо у меня полный разброд и шатание, либо у Градского голос вибрирует.

– Хорошо.

Он еще что-то говорит, я вроде как слышу, но не воспринимаю. Просто стою напротив двери и жду, когда он войдет. И как только это происходит… Встречаемся взглядами, ловлю эмоции Яра и роняю к ногам телефон. Бросаюсь к нему, обнимаю и зажмуриваюсь.

Я больше не хочу ничего скрывать.

34

Ярослав

Как только ее вижу, внутри все распадается. Осознаю в ту же секунду: то, что произошло – не очередная проходящая ерунда. Нечто такое в глазах ее вижу… Сразу понимаю, что это перевернет весь мой мир. Физически загораюсь. Но в душе, за бешеной тревожной тряской, почти полный штиль устанавливается. Набегами приходит обезболивающая мысль, что Маруся моя права: если даже умереть придется, в следующей жизни встретимся. И снова попытаемся.

Бля, осознаю, что не в ту степь двинул. Но ничего не могу с собой поделать. Именно так на меня влияет состояние, которое так щедро раздает Машка.

А уж когда она бросается ко мне, бьется в мое тело своим – неистово сгораю. Все слизистые огнем опаляет. Тяжело сохранять обычный режим работы. Но в груди больнее всего. Разрывает, мать вашу.

Чтобы не развивать эту агонию, хочу быстрее подтолкнуть свою Титошу к диалогу.

Режь скорее, Манюня…

Мягче ведь от этой затянувшейся паузы не станет. Понимаю, но молчу. Ее ломать не готов. Она крепко вцепляется, виснет на моей шее. Неосознанно, без какого-либо видения светлого будущего, кружу ее по комнате.

– Все хорошо, Маруся. Порядок, – приговариваю, игнорируя нестабильные душевные показатели. – Все хорошо.

Умирать, так с музыкой – целую ее. Пока не вывалила, впиваюсь в ее рот со всей своей одержимостью и бешеной любовью, которая бьется в моем теле много-много лет.

Моя ты Маруся… Моя…

Никто не отберет уже…

Никому не отдам…

Она отвечает на поцелуй с тем же отчаянием. Плачет. Чувствую эту соль на ее губах, языком слизываю. По пальцам тоже горячими струйками сочится. Не знаю, сколько это длится. Перестаю отслеживать. Просто живу и дышу Марусей, а она – мной.

Когда же эмоциональная буря достигает пика, сама от меня отлепляется. Тянет к кровати и жестом просит сесть. Опускаюсь на край. Положив предплечья на колени, сцепляю руки в замок. Смотрю с полным осознанием, что с секунды на секунду Титова включит мясорубку.

– Сейчас… – утирая слезы, рвано переводит дыхание. – Я должна тебе кое-что рассказать… Не собиралась… Так получилось, что не могу держать больше…

Это я уже понял. И да, похрен на военную выправку, напуган до чертиков.

– Говори, Маруся.

– Сейчас… – повторяет это раз за разом, но решиться не может.

И тем самым, конечно же, разбивает меня еще сильнее.

– В больницу больше не нужно? – забиваю паузу и провоцирую на какое-то развитие диалога.

– Нет… Я уже была… Прости… Я должна была сама…

Это меня как раз практически не удивляет. Задевает, несомненно. Но это явно не самое худшее, что мне сегодня предстоит узнать.

– Что сказал врач?

– Все нормально, – заверяет Машка, и я кое-как выдыхаю.

Чувствую, что расслабляться нельзя, но облегчение от того, что со здоровьем ее порядок, буквально топит грудь. Надышаться кислородом не могу. Поверхностно и часто глотаю. Пока умышленно не тяну слишком много. Порционно и крайне медленно выдыхаю.

– Говори, Манюня. Давай. Как есть уже…

– Да… – стоит, заламывая руки. Потом, будто спохватившись, бросает: – Сейчас… – и убегает в гардеробную.

Заставляю себя сидеть неподвижно. Прислушиваясь к тихим звукам за стенкой, стараюсь дышать. Уже не каким-то определенным способом. Просто дышать.

Возвращается Маруся, прижимая к груди какой-то белый листок. Словно жгучий горчичник обеими руками притискивает эту бумажку. Осторожно и вместе с тем боязливо.  Подходит ко мне, но не показывает.

По фактуре предполагаю, что это какая больничная бумажка. Тонкая и гладкая – такие обычно выдают после ультразвукового исследования.

Но она ведь сказала, что со здоровьем все нормально… Блядь, должен тормознуть эмоции, а меня, напротив, сильнее разбивает.

Маруся опускается между моих ног на колени. Задирая голову, смотрит в глаза.

– После бункера, когда ты ушел в армию, я долго не могла прийти в себя, – начинает, наконец. Невольно дыхание задерживаю, так внимательно вслушиваюсь. Взгляд не отпускаю. Ее слезы стихают, но глаза все еще блестят. – Я так зациклилась на том, что осталась без тебя… Перестала обращать внимание на все остальное. На саму себя в том числе, понимаешь? – замолкая, ждет моей реакции. Я реагирую заторможенно, потому как в этот миг меня отбрасывает на три года назад. В красках вижу Марусю в этой же комнате, плачущую, одинокую, потерянную… Сердце кровью обливается. – Я пыталась перестроиться… Мама с папой очень помогали… Но внутри меня не находилось необходимых ресурсов… Я выполняла все предписания врачей, ходила к психологу, и не к одному… Я улыбалась, когда в душе трясло, и заверяла, что иду на поправку. Тайком же много плакала... Но не это самое страшное. Я саму себя не слышала, Яр, понимаешь? – снова дожидается моего отрывистого кивка. И дает такие пояснения, от которых у меня кровь в жилах стынет: – Моя душа как будто от тела отделилась. Никакого контакта. Я превратилась в две отдельные сущности. Одна – физическая, лишенная какого либо интеллекта и духовности – пустая телесная оболочка. Вторая, страдающая и измученная – за пределами доступа. Из себя выдала, а в себя не принимала. Понимаешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Понимаю.

Только в этот миг полновесно. И кажется мне, что хуже я себя чувствовать просто не способен. Еще не знаю, что рано выводы делаю.

– Так продолжалось какое-то время… Дни худо-бедно продвигали месяц. Даже больше прошло… Точно уже не скажу, – замолкает, шумно вздыхает, вновь начинает плакать, и я догоняю, что мы подошли к самому важному. Инстинктивно, как будто с запасом, вдыхаю и замираю, растерзанно глядя в Марусины глаза. – В одну из ночей я проснулась не от крика… Я проснулась мокрая… Ощущение такое было… Хм-м… Ярик, мне причудилось, словно я на мелководье лежу… – опускает взгляд. Следующие слова будто выталкивает из себя силой: – У меня ничего не болело. Ничего! Но когда я подняла одеяло… Вся пижама, вся моя постель была в крови.