Вынырнуть из этого смутно-тревожного состояния удается, лишь когда Ярик открывает передо мной дверь своего дома.

– Залетай, Титоша. Глаза закрыла, и вперед.

Еще и дразнит меня!

Я не злюсь. Наоборот, Град во мне некую дополнительную единицу энергии высвобождает. Хоть и зажмуриваюсь, прежде чем перешагнуть порог, вхожу в дом достаточно уверенно.

– Поднимемся сразу в спальню.

Его голос меня направляет. И я иду вверх по лестнице, слыша шаги за собой. Прекращаю двигаться, лишь оказавшись в комнате.

Я не заходила сюда три года, но могу сказать, что ничего не изменилось. У Ярика, как обычно, беспорядок. Не свинарник, конечно. Просто все вещи разбросаны. Для меня подобное неприемлемо. Наверное, я бы уже начала нервно прибираться, если бы не лавина воспоминаний, которая обрушилась на меня, едва глазам удалось уловить знакомую картинку.

Душу будто смычком раздирает, извлекая такие ноты, из-за которых сердце с глубокими промежутками то стынет, то усердно толкается в ребра. Не слышу и не замечаю, как Градский опускает на пол саквояж. Чувствую, как обнимает меня со спины.

– Дыши, Маруся.

– Дышу я… Дышу…

– Ты хотела со мной в душ, – напоминая, касается губами моей шеи. – Пойдем?

Шагает, вынуждая меня двигаться вместе с ним в сторону ванной.

– Не знаю, – сиплю, игнорируя дрожь, которую вызывает его близость.

– Что значит, не знаю? Я соскучился.

Еще шаг, второй, третий…

– Я тоже, – шепчу перед самой дверью.

– Идем? – спрашивает и целует меня под ухом.

– Угу…

– Угу?

– Да!

28

Ярослав

– Дед, чё это за зарплата? – предъявляю с порога. – За одну ночь спустил.

На самом деле, чуть больше, чем за сутки. Вино из крапивы, блядь, солнцезащитники антиБулгари и лента «Дюрекса», оплата госпошлины за заяву на регистрацию брака – и тетя ханум[1]. Вечером за пачку сигарет расплатиться не хватило.

У меня, конечно, на других картах имеются собственные сбережения, дедовские дивиденды и отцовские ежемесячные подачки «на корм и выгул», только привык уже как-то жить на свежезаработанные. А тут и вовсе пришло время содержать семью, не из загашника же каждый раз тянуть.

– А ты что хотел? – бухтит дед по привычке. – У тебя за июнь десять рабочих дней. За ту работу, что ты выполняешь – нормальная плата.

– Вот не звезди только. Как пацана меня решил развести?

Лицо деда изначально вытягивается. Забыл, видимо, что значит, когда кто-то кроме него голосом виляет.

– Не развести, а подтолкнуть к правильному решению, – морщится и довольно ржет диктатор. – Думаешь, тренером много загребешь? Или в органах сразу косарями рубанешь?

– Не дурак, сам понимаю. К делу давай. Что предлагаешь?

Дед весь подбирается, глаза загораются.

– Созрел?

– Мне семью кормит надо. Машке еще три года учиться.

– Давай так, вояка, – на серьезный тон переходит. – Раз мне преемник нужен, со мной и будешь работать. Все постепенно тебе делегирую. Задрало по самое не могу… До Нового года, как? Освоишься?

– Нахрапом идешь, – присвистываю. – Не боишься, что просру все, что ты полвека собирал?

– Я тебе просру!

– Ладно. Приложу все усилия.

– Сложного ничего нет. Все тропинки не то что протоптаны, бетоном залиты – хоть яйцом катись. Капитал железный, предполагает реализацию больших проектов. В твоем распоряжении будут менеджеры, маркетологи, инженеры, дизайнеры, финансисты. Ты только отчеты собираешь и анализируешь выгоду.

– Нравится мне, как ты меня заманиваешь, – усмехаюсь. – Сразу за печкой золотые горы рисуешь, – качаю головой. – Хорош, не распинайся. По ходу дела посмотрим.

– Да все так! – уверяет дед. И тут же напирает: – Но институт окончить надо. Заочно, но добей.

– На хрена?

– Это мое условие. Иначе несолидно как-то.

– Ты сам-то чем похвастаешься?

– Школьным аттестатом. Только тогда время такое было… А у тебя возможности есть.

Ну, приплыли…

Можно, конечно, поупираться для приличия. Но я ведь понимаю, зачем пришел сюда. Для себя уже все решил. Справлюсь, куда денусь?

– Хорошо. Но мне после свадьбы свободная неделя нужна. Мы с Марусей на Филиппины летим, давно обещал.

– Раз обещал, выполняй, – быстро соглашается умасленный удачей дед.

– Тогда все.

Поднимаемся одновременно. Обмениваемся, как полагается, рукопожатиями.

– Жду завтра.

Киваю и натягиваю на голову бейсболку. На пороге оборачиваюсь.

– Ты большую семью поднял, – признаю с уважением. – Постараюсь и я не налажать, чтобы не лишить родню дивидендов.

Домой еду в приподнятом настроении. Представляю, что Машка ждет, и внутри все от горла до паха жгучим тремором гудит. Вкус ее на языке. Запах в носу и в легких. Осязаю ее непрерывно физически.

И тоскую, конечно. Охренеть, как тоскую.

Хвост трубой. Сердце скачет как сайгак.

Вчера в душе полку сорвали, шторку содрали, наставили друг другу «сосняков». Перекусили и продолжили марафон. Да и пока ели, оторваться друг от друга не могли. Плечи пекут сегодня, поцарапала свят-свят Маруся. Хорошо, что она на таблетках. Вообще не думал, куда кончал. Ладно, в восемнадцать голову срывало, опасно кружили. А тут вроде как пора набраться ума, да не получается с этими разлуками и голодухой. Бешеной жаждой именно ее со всех ракурсов охота затрахать.

На подъеме парю, пока из машины выбираюсь. На крыльцо взлетаю. Дверь на замке. Огорчение по башке веслом трескает. Оглушает, усиливая внутренние процессы. Заламывая острые пики эмоций, умножает беспонтовые резервы.

Маслает, блядь.

– Ярик, – оборачиваясь на ее окрик, инстинктивно прищуриваюсь. – Привет!

– Куда ходила?

– К своим, – теряя беззаботность, хмурится. – Ты сердишься?

– Нет, – выдыхаю, пропуская ее в дом. – Забей.

Взлетаю по лестнице на второй этаж.

Решаю, что вместе с пылью нрав свой дурной солью. Приглушу свои долбаные, никому не нужные инстинкты.

Только Маруся следом несется.

– Что не так, я не пойму?

– Да все так!

Шагая в спальню, на мгновение теряюсь.

– Я же вижу, что ты рассердился.

– Ты убралась? – зачем-то спрашиваю, застывая на пороге спальни.

Хотя тут без слов все понятно. Моя комната никогда такой чистой не была. Разве что сразу после ремонта. Все поверхности блестят, как яйца носорога. Никакого тряпья и прочей лабуды, которая имеет свойство накапливаться по столам и полкам.

– Я подумала…

– И куда ты дела весь мой хлам? Выбросила?

– Ну, конечно, нет! Разложила. Ты из-за этого тоже сердиться будешь?

– Не сержусь я, – выпаливаю все еще на раскачке эмоций. – Просто не ожидал. В душ пойду.

Маруся упорно движется за мной. Раздеваемся синхронно. Стараюсь на нее не смотреть. Вплоть до того, как зашагиваем вместе на поддон. Святоша вздрагивает, а у меня член поднимается.

 Сглатывая, открываю кран с железным намерением строить из себя монаха.

– Я нашла свои письма, – сообщает Маруся. Наливая на ладони гель, вспенивает и ведет ими по моим плечам. Молчу, особо не реагируя на это известие. – Не специально рылась, не подумай… Когда убиралась... И… Ты не сердишься?

– Это никакой не секрет.

– Правда? Я почему-то думала, что ты их выбрасывал, не вскрывая.

– До дыр затер, так понятно?

– Угу.

Кажется, она улыбается. Самыми краешками губ. И прикусывая их, замолкает. Я снова с трудом ком проглатываю и шумно выдыхаю. Непрерывно смотрю святоше в лицо, пока она меня намыливает.

– А за то, что я не была дома, когда ты приехал, еще сердишься? – спрашивает, вперившись взглядом в мою грудь.

– Нет… То есть, – вздыхаю. – Не сержусь, просто хотел, чтобы ждала и… В общем, расстроился.

Выговариваю это признание и ощущаю, как скулы жечь начинает. Я вроде как сконфужен, блядь.

– Я убралась и приготовила ужин, – смотрит, наконец, в глаза мне. И сейчас мы, как это ни странно, учитывая степень нашей близости, оба смущаемся. Только это уже приятный жар. Разгорается, черт возьми. – Потом… Решила заглянуть к Десси. Ну и к маме с папой. Когда услышала, что ты приехал, сразу пришла.