Старший, корчась, тут сказал:
— «Дорогой ты, брат, Иваша! Сколь пшеницы мы ни сеем, чуть насущный хлеб имеем; а коли неурожай, так хоть в петлю полезай. Вот в такой большой печали мы с Гаврилой толковали, так и этак мы решали, наконец вот так вершили: чтоб продать твоих коньков хоть за тысячу рублев.
— «Ну, коль этак, так ступайте, — говорит Иван, — «продайте златогривых два коня, да возьмите-ж и меня.»
Братья больно покосились, да нельзя же! — согласились.
Стало на небе темнеть; воздух начал холодеть.
Вот Данило вдруг приметил, что огонь вдали засветил. На Гаврилу он взглянул, левым глазом подмигнул и прикашлянул легонько, указав огонь тихонько.
Все пустяк для дурака: он садится на конька, бьет в круты бока ногами, теребит его руками, изо всех горланит сил… Конь взвился и — след простыл.
— «Буди с нами крестна сила! — закричал тогда Гаврило, оградясь крестом святым, — что за бес такой под ним!»
Огонек горит светлее, Горбунок бежит скорее. Вот уж он перед огнем. Светит поле словно днем; чудный свет кругом струится, но не греет, не дымится. Диву дался тут Иван.
Говорит-ему конек:
— «Вот уж есть чему дивиться! Тут лежит перо Жар-птицы. Но для счастья своего не бери себе его: много! много непокою принесет оно с собою».
— «Говори ты! Как не так»! — про себя ворчит дурак и подняв перо Жар-птицы, завернул его в тряпицы, тряпки в шапку положил, и конька поворотил.
Братья целу ночь не спали, а Иван под воз присел, вплоть до утра прохрапел.
Тут коней они впрягали, и в столицу приезжали, становились в конный ряд, супротив больших палат.
Как увидел коней городничий, тотчас же поехал ко двору, доложить Царю о чудных конях.
Царь умылся, нарядился, и на рынок покатился. За царем стрельцов отряд.
Вот он въехал в конный ряд. На колени все тут пали, и ура! царю кричали.
— «Эй, ребята! Чьи такие жеребята? Кто хозяин?»
Тут Иван руки в боки, словно пан, из-за братьев выступает и, надувшись, отвечает:
— «Эта пара, царь, моя, и хозяин — тоже я».
— «Ну, я пару покупаю; продаешь ты?»
— «Нет, меняю».
— «Что впромен берешь добра?»
— «Два-пять шапок серебра».
Повели коней в конюшни десять конюхов седых, все в нашивках золотых. Но дорогой, как на смех, кони с ног их сбили всех, все уздечки разорвали и к Ивану прибежали.
Царь отправился назад, говорит ему:
— «Ну, брат, пара нашим не дается; делать нечего, придется во дворце тебе служить; всю конюшенну мою я в приказ тебе даю. Что согласен?»
— «Так и быть, стану, царь тебе служить. Только, чур со мной не драться и давать мне высыпаться, а не то, я был таков!»
Тут он кликнул скакунов и пошел вдоль по столице, сам махая рукавицей. И, под песню дурака, кони пляшут трепака; а конек его — Горбатко так и ломится в присядку, к удивленью людям всем.
Начальник над конюшней подглядел однажды, ночью, когда Иван чистил своих коней — что у него в шапке спрятано жароптицево перо. Он, во время сна Ивана, украл это перо и доставил царю, объяснив при этом что Иван похваляется достать и самую Жар-птицу. Царь страшно рассердился, что Иван хранил у себя такое богатство.
— «Ну, для первого случа́ю, я вину тебе прощаю», — царь Ивану говорит: — «Я, помилуй Бог, сердит! И с сердцов иной порою чуб сниму и с головую. Так, вот, видишь, я каков! Но — сказать без дальних слов — я узнал, что ты Жар-птицу в нашу царскую светлицу, если-б вздумал приказать, похваляешься достать. Ну, смотри-ж, не отпирайся, и достать ее старайся».
Иван заплакал и пошел на сеновал, где конек его лежал.
Горбунок, его почуя, дрягнул-было плясовую; но как слезы увидал, сам чуть-чуть не зарыдал.
— «Что, Иванушка, не весел? Что головушку повесил?» — говорил ему конек, у его вертяся ног. — «Не утайся предо мною, все скажи, что за душою, я помочь тебе готов. Аль, мой милый, нездоров! Аль попался к лиходею?»
Пал Иван к коньку на шею, обнимал и целовал.
— «Ох, беда, конек!» — сказал, — «царь велит достать Жар-птицу в государскую светлицу. Что мне делать, Горбунок?»
Говорит ему конек:
— «Велика беда, — не спорю; но могу помочь я горю. От того беда твоя, что не слушался меня.
Пожурив своего хозяина, конек взялся однако выручить его из беды. Горбунок знал где водится эта чудная птица и знал как ее поймать и потому не мудрено, что к сроку, назначенному царем Иван вошел в хоромы к Царю с большим мешком.
— «Что, достал-ли ты Жар-птицу?» — царь Ивану говорит, сам на спальника глядит. А уж тот, нешто от скуки, искусал себе все руки.
— «Разумеется, достал», — наш Иван царю сказал.
— «Где-ж она?»
— «Постой немножко, прикажи сперва окошко в почивальне затворить, знаешь, чтобы темень сотворить».
Тут дворяне побежали, и окошки затворяли… Вот Иван мешок на стол.
— «Ну-ка, бабушка, пошел!»
Свет такой тут вдруг разлился, что весь люд рукой закрылся.
Говорит Ивану царь: — «Вот, люблю дружка-Ванюшу! Взвеселил мою ты душу».
Через три потом недели, вечерком одним сидели в царской кухне повара и служители двора; попивали мед из жбана, да читали Еруслана.
Стали потом рассказывать сказки и один из слуг рассказывал. между прочим, сказку О прекрасной Царь-девице.
— «У далеких немских стран есть, ребята, океан. По тому ли океану ездят только басурманы: с православной же земли не бывали николи ни дворяне, ни миряне на поганом океане. От гостей же слух идет, что девица там живет; но девица не простая, дочь, вишь, месяцу родная, да и солнышко ей брат. Та девица, говорят, ездит в красном полушубке, в золотой, ребята, шлюпке, и серебряным веслом самолично правит в нем; разны песни попевает и на гуслицах играет…»
Спальник тут с палатей скок и со всех обеих ног во дворец к царю пустился, и как раз к нему явился.
— «Я с повинной головою, царь, явился пред тобою. Не вели меня казнить, прикажи мне говорить!»
— «Говори да правду только».
— «Мы сегодня в кухне были, за твое здоровье пили, а один из дворских слуг нас забавил сказкой в слух. В этой сказке говорится о прекрасной Царь-девице. Вот твой царской стремянной поклялся твоей брадой, что он знает эту птицу, — так он назвал Царь-девицу, — и ее, изволишь знать, похваляется достать.»
— «Гей, позвать мне стремянного.»
А посыльные дворяна побежали по Ивана; в крепком сне его нашли, и в рубашке привели.
— «Говорят, что вот сейчас, похвалялся ты для нас отыскать другую птицу; сиречь, молвить, Царь-девицу… Смотри, если ты недели в три не достанешь Царь-девицу в нашу царскую светлицу, то, клянуся бородой, ты расплатишься со мной».
Иван заплакал и пошел на сеновал, где конек его лежал.
Конек узнав в чем дело, снова взялся помочь горю.
На другой день, утром рано, разбудил конек Ивана:
— «Гей, хозяин, полно спать! Время дело исправлять!»
Вот Иванушка поднялся, в путь-дорожку собирался, взял ширинки и шатер, да обеденный прибор — весь заморского варенья, и сластей для прохлажденья; все в мешок дорожный склал, и веревкой завязал. Потеплее приоделся, на коньке своем уселся; вынул хлеба ломоток и поехал на восток, по тое-ли Царь-девицу.
Едут целую седмицу. Напоследок, в день осьмой, приезжают в лес густой, выбегают к океану, на котором белый вал одинешенек гулял. Тут Иван с конька слезает. А конек ему вещает:
