Другие факторы ограничивали предполагаемое влияние короля Хлопка. Как бы ни был важен южный хлопок для экономики страны, Британия также имела жизненно важные экономические связи с Севером. Неурожаи на родине во время войны вынудили её обратиться за зерном к Соединенным Штатам. Таким образом, король пшеницы оказался не менее важен, чем король хлопка. Британские граждане также вкладывали значительные средства в американские каналы, железные дороги и банки, и эти крупные инвестиции могли оказаться под угрозой, если бы Британия слишком сблизилась с Конфедерацией. Наконец, и, возможно, по иронии судьбы, Гражданская война стимулировала экономический бум в Англии в различных отраслях промышленности, что с лихвой компенсировало потерю хлопка. Возможно, «Королевский хлопок» сработал так хорошо, как никогда не срабатывали экономические санкции, но этого все равно было недостаточно. Не в первый и не в последний раз нация или, в данном случае, претендент на нацию, стала жертвой химеры того, что Джефферсон называл «мирным принуждением».

Конечно, главная задача северной дипломатии была проще: удержать британцев и французов на осторожном пути, к которому они уже были предрасположены, а не убедить их предпринять радикальные шаги. Будучи новой политической партией, республиканцы не обладали богатым дипломатическим опытом, но их дипломаты на ключевых постах работали эффективно, а в некоторых случаях просто замечательно. Сьюард быстро повзрослел. Он усердно работал над поддержанием гармонии в англо-американских отношениях, возникшей после «дела Трента». Он пытался использовать военные успехи Союза для сдерживания любого европейского шага к интервенции и обратить хлопок против Юга, открыв захваченные южные порты для европейских кораблей в качестве жеста доброй воли.^[552] Уильям Дейтон из Нью-Джерси, хотя и не знал языка и не был обучен дипломатии, оказался компетентным министром в Париже, установив хорошие отношения с Наполеоном III и прилагая все усилия, чтобы предотвратить французскую интервенцию.^[553] Номинально занимавший пост министра в Бельгии, богатый Генри Сэнфорд из Коннектикута сделал гораздо больше. Изобретательный, неутомимый, часто вредный в глазах коллег, Сэнфорд был дипломатическим разрушителем в одном лице: он организовал ряд пропагандистских инициатив Союза, создал «спрутоподобную» сеть секретных служб из частных детективов и платных информаторов для отслеживания деятельности Конфедерации на континенте, контролировал и иногда финансировал на свои деньги упреждающие закупки, чтобы важнейшие военные поставки не попали в руки Конфедерации. Один из коллег без преувеличения назвал Сэнфорда «легацией на колесах».^[554]

Кассиус Клей из Кентукки заслужил в России и дурную славу, и определенное отличие. Клей был одним из тех радикалов, выступавших против рабства, которых Чарльз Фрэнсис Адамс называл «шумными ослами», и его воинственность беспокоила Линкольна. Его отправили в Санкт-Петербург, потому что, как считалось, там он не сможет причинить вреда, а главное — это избавит его от Вашингтона. Клей носил ослепительный набор ножей Боуи и принёс на свой пост свою печально известную тонкую кожу и склонность к дуэлям. Его танцы в стиле «голубиное крыло» развлекали придворных. Несмотря на характерное для него эксцентричное поведение — а может быть, отчасти и благодаря ему, — он оказался хорошим выбором. Он полюбил русский народ и стал считать Россию «нашим искренним другом» и «самым могущественным союзником». Будучи на удивление искушенным дипломатом с тонким пониманием политики баланса сил, он не сделал ничего, что могло бы повредить существующей дружбе. Во многих отношениях он её активно укреплял.^[555]

Чарльз Фрэнсис Адамс в Лондоне был ещё более эффективным и гораздо более значимым. Как и его прославленный отец и даже дед, он был «бульдогом среди спаниелей», неустанно доводя до сведения британцев предполагаемые нарушения нейтралитета и предупреждая о подводных камнях интервенции. Менее боевой, чем его выдающиеся предшественники, даже Рассел характеризовал его как «спокойного и рассудительного», он также использовал дружеское убеждение, чтобы смягчить и усилить угрозы Сьюарда. Адамса принято считать одним из самых искусных дипломатов, служивших своей стране, человеком, который изменил ситуацию в критический период.

Исходя из соображений целесообразности, Союз на время отложил свои экспансионистские амбиции. Линкольн был в духе вигов, считая, что миссию Америки лучше всего выполнять, демонстрируя «перед восхищенным миром… способность народа управлять собой».^[556] Сьюард, напротив, был ярым экспансионистом, чье видение империи превосходило видение Джона Куинси Адамса. Но он понимал, что подобные амбиции должны быть отложены в сторону, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. В начале войны Линкольн и Сьюард рассматривали планы колонизации как средство решения внутренних проблем и расширения влияния США за рубежом. Отправка освобожденных рабов в Центральную Америку и Мексику, рассуждали они, не только ослабит расовую напряженность дома, но и поможет обеспечить контроль США над сырьем, гаванями и транзитными узлами в жизненно важном регионе. Аргумент национальной безопасности приобрел силу после вмешательства европейцев в дела Мексики и Центральной Америки. В 1862 году Конгресс выделил средства на программу колонизации. Однако афроамериканцы и аболиционисты выступили против этой идеи. Когда жители Центральной Америки выразили опасения по поводу «африканизации» и особенно вторжения нации, которая уже показала своё истинное лицо «в агрессии Уокера», Сьюард и Линкольн отступили.^[557]

В значительной степени для достижения дипломатических целей США Линкольн медленно и с величайшей осторожностью захватывал высоту морали. В 1862 году Соединенные Штаты признали Гаити и Либерию. Все ещё опасаясь мер, к которым давно призывали аболиционисты и против которых выступали южане, президент предпринял необычный шаг — попросил Конгресс одобрить этот шаг. Первый представитель США на Гаити занимал относительно низкий пост комиссара. Также в 1862 году Соединенные Штаты и Великобритания заключили договор, предусматривающий взаимные поиски для прекращения работорговли. «Если я не сделал ничего другого, достойного самовосхваления, — хвастался Сьюард, — я считаю этот договор достойным того, чтобы ради него жить».^[558] В феврале 1863 года первый американец был казнен за участие в этой незаконной деятельности. По крайней мере, по сравнению с теми временами, когда южане контролировали Конгресс, американская дипломатия становилась все более бесцветной.^[559] Вопрос о рабстве имел огромные внутренние и международные последствия, и Линкольн решал его с особой тщательностью. В молодости он считал этот институт морально порочным, но принял его защиту Конституцией. Он решительно выступал против расширения рабства, но, как и его кумир Генри Клей, рассматривал колонизацию как возможное решение расовых проблем Америки. Принятый в 1854 году закон Канзаса-Небраски подтолкнул его к более жесткой линии. Заявив, что он «поражен и ошеломлен» мерой, вдохнувшей новую жизнь в бездействующий институт, он выступил против дальнейшего расширения рабства с большой моральной силой. Он настаивал, что уничтожение этой «чудовищной несправедливости» необходимо для сохранения Соединенных Штатов в качестве маяка свободы во всём мире. Когда началась война, он был достаточно обеспокоен лояльностью пограничных штатов, таких как Кентукки, Миссури и Мэриленд, и поддержкой умеренных сторонников Севера и Юга, чтобы преуменьшить значение рабства, сосредоточившись на сохранении Союза. К июлю 1862 года, перед лицом поражения на поле боя и возможной европейской интервенции, он пришёл к выводу, что эмансипация является военной необходимостью. Освобождение рабов на территории, удерживаемой Конфедерацией, могло подорвать военные усилия южан. Оно могло бы предотвратить вмешательство Великобритании и Франции. Это позволило бы сохранить и усовершенствовать Союз, обеспечив обещания свободы, провозглашенные в Декларации независимости. «Я не сдам игру, оставив ни одну карту не разыгранной», — утверждал Линкольн.^[560] По совету Сьюарда, чтобы избежать видимости отчаяния, он отложил любой шаг до тех пор, пока Союз не добьется успеха на поле боя.