Став государственным секретарем при Милларде Филлморе, Уэбстер в 1851 году сделал ещё один шаг вперёд. В соответствии с «Доктриной Тайлера» интересы США значительно расширились. По культуре и институтам Гавайи напоминали «тихоокеанскую Новую Англию».^[484] Развитие океанского парового судоходства повысило значение Гавайев как возможной коалиционной станции. Вновь оказавшись под угрозой французской канонерской дипломатии, Камехамеха II в 1851 году подписал секретный документ о передаче суверенитета Соединенным Штатам в случае войны. Уэбстер и Филлмор избегали аннексии и предостерегали миссионеров от провоцирования конфликта с Францией. В то же время, в резком послании от 14 июля 1851 года госсекретарь утверждал, что Соединенные Штаты не допустят никаких посягательств на суверенитет Гавайев и в случае необходимости применят силу. Готовность Уэбстера зайти так далеко отражала возросшее значение Гавайских островов в связи с приобретением Орегона и Калифорнии и растущим интересом США к Восточной Азии. Его угрозы привели французов в ярость, но они добились от них четкого заявления об уважении суверенитета Гавайев.^[485]

Забота Соединенных Штатов о Гавайях была связана с открытием Китая. До 1840-х годов Восточная Азия оставалась в значительной степени закрытой для Запада из-за политики, которую неукоснительно проводили как Китай, так и Япония. Изоляционистская политика Китая отражала набор крайне этноцентричных идей, согласно которым Поднебесная считалась центром Вселенной, а другие народы — «варварами». Понятие равноправных отношений между суверенными государствами не имело места в этой схеме вещей. Связи с другими народами допускались только на «даннической» основе. Иностранные представители должны были платить дань императору с помощью различных ритуалов, в том числе сложной серии поклонов, известной как «ко-тоу». В 1790-х годах Китай начал разрешать ограниченную торговлю, чтобы, по словам его чиновников, сделать доступными для варваров такие необходимые товары, как чай и ревень, но она была ограничена по объему и жестко регулировалась китайскими купцами. Японское отчуждение было менее идеологическим, но более жестким. Рассматривая чужаков и особенно миссионеров как угрозу внутренней стабильности, они не допускали к себе всех, кроме горстки голландских торговцев, которые работали только на острове в гавани Нагасаки. Японцы настолько боялись заражения, что запрещали своим людям выезжать за границу, а тем, кто это делал, запрещали возвращаться.^[486]

К 1840-м годам европейские державы значительно превзошли изолированных азиатов в экономической и военной мощи. Жаждущие расширения торговли и возможностей для миссионерской деятельности, они бросили вызов китайским и японским ограничениям. В Соединенных Штатах производители хлопка и табака предвкушали огромные прибыли от доступа к многомиллионному Китаю. Некоторые американцы даже представляли себе свою страну в качестве центра глобальной торговли, где европейские товары будут импортироваться, переправляться через весь континент, а затем отправляться из Сан-Франциско в порты Восточной Азии на пароходах.

Миссионерский импульс подкреплял коммерческие побуждения. 1840-е годы стали периодом интенсивного религиозного брожения в Соединенных Штатах, и многочисленные протестантские секты активизировали евангелизационную деятельность по всему миру. Китай и Япония, казавшиеся особенно упадническими и варварскими, представляли собой, пожалуй, самый большой вызов. Китайская империя была «такой огромной, такой густонаселенной и такой идолопоклоннической», — восклицал один миссионер, — «что христиане не могут упоминать о ней, не вызывая глубочайшего беспокойства». Горстка американских миссионеров, уже побывавших в Китае, ставила под сомнение право его правителей делать «большую часть земной поверхности… непроходимой». Они также подчеркивали слабость Китая и настаивали на его открытии, если потребуется, силой.^[487]

Британия взяла на себя инициативу. Чтобы восстановить торговый баланс, хронически благоприятствовавший Китаю, западные купцы, в том числе американцы, занялись незаконной и прибыльной продажей опиума. Китайские чиновники возражали против этого по экономическим соображениям, а также из-за пагубного влияния на их народ. Когда они попытались остановить торговлю, британцы ответили силой и использовали своё поражение в так называемой Опиумной войне в качестве рычага, чтобы заставить Китай отказаться от торговли. Нанкинский договор (1842), навязанный Китаю англичанами, положил конец китайской изоляции, введя в действие систему откровенно дискриминационных неравноправных договоров, которые перевернули традиционный уклад Китая в отношениях с другими странами. Китайцы открыли пять портов для торговли с Британией, отменили некоторые из наиболее неприятных правил, наложенных на британских купцов, и открыли свои тарифы для переговоров. Они также уступили Гонконг и согласились на так называемую экстерриториальность, согласно которой британских граждан в Китае судили по их собственным законам, а не по китайским. Благодаря тому, что стало известно как «автостопный империализм», Соединенные Штаты воспользовались достижениями Великобритании. Вскоре после заключения Нанкинского договора Тайлер отправил массачусетского купца Калеба Кушинга на переговоры с Китаем. Две нации сближались через зияющую географическую и культурную пропасть. Презрев китайские претензии на превосходство, администрация поручила своей делегации взять с собой глобус (если таковой удастся найти), чтобы «небожители могли убедиться, что они не являются Центральным королевством». Кушинг должен был использовать религию как предлог для того, чтобы не совершать ко-тау.^[488] Китайцы рассматривали Соединенные Штаты как «самую отдалённую и наименее цивилизованную» из западных стран — «изолированное место за пределами бледности». Их главный переговорщик проинструктировал императора использовать «простой и прямой стиль», чтобы его смысл был понятен. Надеясь разыграть варваров друг против друга, китайцы были готовы к сделке. В Вань-сяском договоре (1844 г.) они предоставили Соединенным Штатам те же торговые уступки, что и Великобритании. Самое главное, они согласились с пунктом о режиме наибольшего благоприятствования, который автоматически уступал Соединенным Штатам условия, предоставленные любой другой стране.^[489]

В 1850-х годах Запад ещё больше укрепился, внедряя все более эксплуататорскую форму квазиколониализма. Воспользовавшись затяжной и кровопролитной гражданской войной в Китае — так называемое восстание тайпинов длилось пятнадцать лет и унесло до сорока миллионов жизней — и вознаграждая его неуступчивость и оскорбления жесткой рукой, европейцы под дулом пистолета заключили договоры, которые открыли дополнительные порты, разрешили навигацию во внутренние районы страны, заставили терпеть миссионеров, узаконили торговлю опиумом и, установив максимальный тариф в 5%, лишили Китай контроля над его собственной экономикой.

Американцы и тогда, и позже считали, что в отношениях с Китаем они отличаются от европейцев, и в какой-то степени так оно и было. По крайней мере, до конца века Соединенные Штаты оставались второстепенным игроком. Торговля с Китаем значительно увеличилась, но оставалась лишь малой частью торговли Китая с Западом. Американские миссионеры были немногочисленны и малоэффективны. «Нашу проповедь слушают немногие, над ней смеются многие, а большинство пренебрегает ею», — сетовал один миссионер.^[490] Американцы, как правило, воздерживались от применения силы. Некоторые, как, например, священник Джон Уорд, посланный ратифицировать Тяньцинские договоры 1858 года, соблюдали китайские традиции; Уорд даже ехал в повозке с мулом, традиционно заслуженным для данников, заслужив презрение европейских коллег и похвалу соотечественников за практичность янки.^[491]

Разногласия были скорее по форме, чем по существу. Соединенные Штаты иногда участвовали в дипломатии на канонерских лодках и регулярно использовали положение о режиме наибольшего благоприятствования, чтобы добиться уступок, которые европейцы вымогали под дулом пушки. Как и европейцы, американцы в целом смотрели на китайцев свысока — один дипломат описал «китайца» как «несомненно, самое гротескное животное».^[492] Некоторые китайцы заметили тонкую разницу и попытались использовать её, но в целом они не делали особых различий. «Коварство английских варваров многообразно, их гордая тирания не поддается контролю», — заметил один китайский чиновник. «Американцы только и делают, что следуют их примеру».^[493]