Первая фаза войны поставила военных экспертов в тупик. Из-за своей запретной географии, сурового климата и ожесточенного племенного соперничества Афганистан исторически был кладбищем амбиций великих держав, последней из которых, конечно же, был Советский Союз. Применив в гораздо больших масштабах новые высокотехнологичные методы ведения войны, использовавшиеся на Балканах, — «первый кавалерийский натиск XXI века», как назвал его Рамсфелд, — Соединенные Штаты опирались на воздушную мощь и афганских посредников, чтобы уничтожить презираемых и удивительно слабых талибов и разрушить тренировочные лагеря бен Ладена. Небольшое количество американских спецназовцев пробралось в Афганистан и передало сигналы бомбардировщикам В–52, чтобы те направили бомбы с лазерным наведением на предполагаемые базы талибов и Аль-Каиды. Американцы на лошадях вместе с дружественным Северным альянсом атаковали вражеских бойцов. Менее чем за четыре месяца талибы были обращены в бегство, а операции «Аль-Каиды» в Афганистане были подорваны. Только одна американская жертва погибла от огня противника. В декабре 2001 года Соединенные Штаты поставили Хамида Карзая во главе нового временного правительства. Сторонники администрации насмехались над теми, кто предупреждал о том, что Афганистан окажется в трясине.[2403]
На самом деле руководители войны допустили важнейшие ошибки, которые превратили тактический успех в стратегический провал. Вполне обоснованно опасаясь увязнуть в Афганистане и решив перевести вооруженные силы на новую форму ведения войны, Рамсфелд и его гражданские планировщики положились на воздушную мощь и местные силы, чтобы сделать то, для чего в противном случае потребовалось бы большое количество американцев. Без достаточного количества американских войск на земле бин Ладен и лидер талибов мулла Омар вместе с многочисленными сторонниками избежали захвата в районе Тора-Бора в декабре 2002 года, подкупив афганских бойцов или уклонившись от них. Они ускользнули в непроходимые горы Пакистана, и это событие имело огромное символическое значение. Администрация, никогда не испытывавшая энтузиазма по поводу восстановления, занялась тем, что критики назвали «государственным строительством в стиле лайт», проведя неадекватную подготовку и выделив недостаточно средств для выполнения грандиозной задачи. Официальные лица Соединенных Штатов уже обдумывали вторжение в Ирак, и подготовка к этой войне отвлекла внимание и ресурсы от Афганистана. Значительная часть страны перешла под контроль местных полевых командиров. Производство опиума вернуло себе место главной товарной культуры страны. Власть правительства практически не распространялась за пределы столицы, Кабула. Со временем Афганистан исчез с первых полос газет; администрация, поклявшаяся расправиться со «злодеем», перестала использовать имя бин Ладена в публичных заявлениях.[2404] В то время как война в Афганистане затягивалась на фоне заявлений о победе, Белый дом представил новую доктрину национальной безопасности. Ещё до конца 2001 года высшие должностные лица переключились со сложной задачи уничтожения террористических ячеек на угрозу оружия массового поражения (ОМП). К шоку многих наблюдателей, в своей речи «О положении дел в стране» в январе 2002 года Буш определил «ось зла», состоящую из Ирана, Ирака и Северной Кореи, и забил тревогу по поводу того, что оружие массового уничтожения, производимое этими государствами-изгоями, может попасть в руки террористов. Таким образом, он связал глобальную войну с терроризмом (GWOT на бюрократическом языке) с опасностью распространения ядерного оружия. Эта речь, произнесенная без каких-либо консультаций, вызвала замешательство среди основных союзников. В июне 2002 года, выступая в Вест-Пойнте, президент подтвердил, что «в мире, в который мы вступили, единственный путь к безопасности — это путь действия».[2405]
В сентябре администрация опубликовала новую доктрину. Подготовленный в основном в СНБ Райс и написанный, по указанию Буша, словами, понятными «парням из Лаббока», стратегический документ использовал 11 сентября и войну с терроризмом, чтобы возвести в ранг доктрины идеи, которые консервативные и неоконсервативные республиканцы обсуждали уже много лет. Он в значительной степени опирался на Руководящий документ по оборонному планированию 1992 года, отвергнутый первой администрацией Буша. В нём проявилось влияние Вулфовица и тех неоконсерваторов, которые рассматривали 11 сентября как «преобразующий» момент, который придал «событиям гораздо более резкий рельеф».[2406]
В новом документе сочетались звонкие заверения в распространении демократии и жесткие заявления об использовании американской власти. В нём признавалась только одна «устойчивая модель национального успеха: свобода, демократия и свободное предпринимательство», содержалась клятва «использовать этот момент возможностей для распространения преимуществ свободы по всему миру» и обещание «защищать свободу и справедливость, потому что эти принципы правильны и верны для всех народов во всём мире». Соединенные Штаты сделают все необходимое, чтобы не дать ни одной стране или объединению стран оспорить их военное превосходство. В документе говорилось о сотрудничестве с союзниками, но при этом утверждалось, что страна будет «действовать отдельно, когда этого потребуют наши интересы и уникальная ответственность». Угрозы должны быть отражены до того, как они достигнут американских берегов. Соединенные Штаты не будут ждать, пока у них не будет «абсолютных доказательств» опасности от оружия массового поражения. Они не будут «колебаться, если потребуется, действовать в одиночку, чтобы осуществить наше право на самооборону, действуя превентивно». Принципы военного превосходства, односторонности и упреждающей войны резко отличались от реализма первой администрации Буша и основных принципов, которыми руководствовались стратегии времен холодной войны.[2407]
Новая доктрина вызвала разнообразную и зачастую эмоциональную реакцию. Консерваторы ликовали и настаивали на том, что то, что общественный интеллектуал Роберт Каган назвал «Бегемотом с совестью», не будет злоупотреблять своей властью. Джон Гэддис приветствовал «поистине „великую“ стратегию», призванную преобразовать Ближний Восток, включив его в современный мир. «Мир должен стать безопасным для демократии, — заключил он, — потому что иначе демократия не будет безопасной в мире».[2408] С другой стороны, газета «Нью-Йорк таймс» жаловалась, что то, что уже называют «доктриной Буша», звучит в тоне высокомерия, достойного Римской империи или Наполеона. «Парни из Лаббока, возможно, захотят сделать паузу, прежде чем подписываться под слишком агрессивной позицией, которую изложил мистер Буш», — заключила газета.[2409] Гарвардский специалист по международным отношениям Стэнли Хоффманн назвал Чейни и Рамсфелда «шерифами Высокого Полудня» и оценил доктрину Буша как «вильсонианство в сапогах».[2410] Критики предупреждали, что доктрина упреждения побудит другие страны поступать так же, разрушив все надежды на мировой порядок.
Задолго до обнародования новой доктрины администрация начала обдумывать войну с Ираком. Диктатор Саддам Хусейн каким-то образом пережил сокрушительное поражение в 1991 году и десятилетие санкций ООН, став явным раздражителем для тех, кто, подобно Чейни, надеялся свергнуть его в войне в Персидском заливе. Уже в первые дни второй администрации Буша заговорили об Ираке. В ночь на 12 сентября 2001 года все ещё потрясенный президент, бродя по ситуационной комнате Белого дома, попросил Ричарда Кларка «просмотреть все заново. Проверьте, не сделал ли Саддам вот это… Я хочу знать хоть малейшую информацию».[2411] Рамсфелд и Вулфовиц фактически настаивали на войне с Ираком сразу после 11 сентября, но Пауэлл призвал сосредоточиться на Афганистане, и Буш благоразумно согласился, хотя и приступил к планированию войны в ноябре. Как только афганский конфликт оказался выигранным, Ирак тут же всплыл на поверхность. Официальные лица считали дальнейшее дипломатическое давление слишком медленным, а переворот — маловероятным. Уверенные, что у Саддама есть или скоро появится оружие массового поражения, и опасаясь, что он может передать его террористам, они были настроены на его устранение. «Решение не было принято, — позже заметил Хаас, — решение произошло, и вы не можете сказать, когда и как».[2412]
