Финалом потрясений 1989–91 годов стал распад Советского Союза летом 1991 года — событие столь же судьбоносное по своим последствиям, сколь и антиклимактерическое по своему происхождению. Будучи мечтателем и фантазером, Горбачев надеялся, что реформы Коммунистической партии и советского государства встряхнут СССР от застоя, стимулируя политическое возрождение и экономическое оживление. На самом деле его реформы ослабили клей, скреплявший огромную советскую империю, высвободив мощные этнические и националистические силы среди различных народов, составлявших СССР. Домино падало с одного конца империи на другой, начавшись, по иронии судьбы, с провозглашения независимости Российской республики в июне 1990 года. Униженные «потерей» Восточной Европы, воссоединением Германии, войной в Персидском заливе и распадом СССР, советские сторонники жесткой линии 18 августа 1991 года, за два дня до подписания договора о предоставлении оставшимся республикам большей автономии, поместили Горбачева под домашний арест в месте его отдыха в Крыму и перешли к захвату власти. Это была неудачная попытка, наполовину выполненная некомпетентными людьми и пьяницами. Надеясь вернуть к власти коммунистическую партию и сохранить то, что осталось от советского государства, они добились обратного. Эпатажный Борис Ельцин, президент Российской республики, на танке собрал в Москве демонстрантов против переворота, перехитрил заговорщиков и взял власть в свои руки. Все более бессильный Горбачев продержался ещё недолго. В начале декабря Россия, Украина и Белоруссия заменили СССР на свободную Конфедерацию независимых государств. Горбачев ушёл в отставку на Рождество. В тот день серп и молот в последний раз спустились с вершины Кремля и были заменены красносиним флагом Российской Республики. «Никогда прежде, — сказал философ сэр Исайя Берлин, — не было случая, чтобы империя распалась без войны, революции или вторжения».^[2321]

Холодная война закончилась скорее с иронией, чем с торжеством. Официальные лица Соединенных Штатов наблюдали за ошеломляющими событиями лета 1991 года с недоумением и беспокойством. Буш и его советники опасались, что падение Горбачева и распад СССР вызовут бурную дестабилизацию во всей советской империи или приведут к восстановлению старой коммунистической гвардии. Хотя Буш не стал оказывать Горбачеву масштабную экономическую помощь, он попытался помочь своему другу другими способами. На последнем саммите в Москве в начале августа был подписан договор СНВ, предусматривающий значительное сокращение стратегических арсеналов обеих стран. Отправляясь в Киев, президент предупредил беспокойных украинцев об опасности «самоубийственного национализма, основанного на этнической ненависти», и подчеркнул, что «свобода — это не то же самое, что независимость». Это заявление консервативный обозреватель Уильям Сафир назвал «куриной киевской речью» и расценил как предпочтение СССР перед самоопределением. Скоукрофт наблюдал за развязкой, «чувствуя оцепенение и неверие», от «полной непостижимости того, что такое эпохальное событие могло произойти на самом деле». Он и Буш поздравляли себя с тем, что задали «правильный тон», поощряя реформы и не провоцируя реакцию.^[2322]

РОНАЛЬД РЕЙГАН И ДЖОРДЖ БУШ стали президентами в один из самых замечательных периодов перемен в мировой истории: освобождение Восточной Европы, окончание холодной войны и распад Советского Союза. Эти знаменательные события не были в первую очередь результатом масштабного наращивания Рейганом оборонного потенциала, обанкротившего советскую экономику, как утверждали американские «триумфаторы». Советские оборонные расходы отражали скорее внутренние потребности, чем политику США; советская экономика рухнула в первую очередь под собственным весом, а не под внешним давлением.^[2323] «Мягкая сила» Америки в виде таких вещей, как музыка рок-н-ролла и блеск западных потребительских товаров, возможно, оказала большее подрывное воздействие, чем её военная мощь.^[2324] Исторической «дикой картой» в великой трансформации, убедительно доказывает историк Джеймс Хершберг, был не Рейган, а Михаил Горбачев, чья радикальная переориентация советских приоритетов привела в действие силы, которые никто не мог контролировать.^[2325] Рейган действительно способствовал переменам, но не в том смысле, в котором это обычно утверждается. Он помог восстановить чувство национального благосостояния, необходимое условие для установления отношений с Советским Союзом. Его кажущаяся наивной приверженность безъядерному миру и уникальные отношения с Горбачевым резко ослабили советско-американскую напряженность, что упростило для Горбачева отказ от контроля над Восточной Европой. Твёрдые антикоммунистические убеждения Рейгана позволили ему сделать то, что удавалось немногим другим американским лидерам, — добиться сближения с государством, которое он сам совсем недавно называл «империей зла». Хотя его администрация была застигнута врасплох быстротой и масштабами перемен в annus mirabilis и, казалось, отдавала предпочтение порядку перед свободой, у Буша хватило здравого смысла позволить событиям идти своим чередом без нежелательного вмешательства хвастовства.

Конечно, у эпохи Рейгана была и более мрачная сторона. Ошибочное мышление, идеологическое рвение и почти скандальная бесхозяйственность породили ошибочную и разрушительную политику. Абсурдное прославление президентом никарагуанских контрас и его одержимость сильно преувеличенной советской угрозой для Центральной Америки спровоцировали изнурительную политическую войну внутри страны и нанесли разрушительный ущерб этому и без того бедствующему региону. Непродуманное вторжение на Ближний Восток, также вызванное преувеличенной советской угрозой, принесло большие потери и мало выгод. Эти две нити соединились в печально известном деле «Иран-контрас», которое было бы комичным, если бы не было таким серьёзным. Рейган и фанатики, действовавшие от его имени, демонстрировали открытое презрение к демократии, пренебрежение к Конгрессу и вопиющее пренебрежение к закону — в общей сложности четырнадцать чиновников были обвинены в уголовных преступлениях, включая двух советников по национальной безопасности и министра обороны. Они создали то, что журналист Марк Даннер назвал средой «разъедающей секретности», чтобы скрыть свои действия от американского народа и Конгресса.^[2326] Чтобы обойти ограничения на исполнительную власть, они использовали частных субподрядчиков и другие уловки. Политика, несовершенная по замыслу, часто осуществлялась самым дилетантским образом.

Соединенные Штаты «выиграли» холодную войну в том смысле, что другая сторона отказалась от борьбы, но, как это обычно бывает на войне, победа досталась им не безвозмездно. Несмотря на почти полвека ожесточенной борьбы, двум сверхдержавам удалось избежать прямого конфликта в период, который называют «долгим миром». Однако, неустанно преследуя свои интересы, обе стороны подвергли миллионы людей риску ядерного уничтожения в 1962 году и, возможно, снова в 1983 году. На протяжении большей части холодной войны мир жил в нервном напряжении под облаком ядерного гриба. Марионеточные войны в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Никарагуа и других странах привели к гибели миллионов людей.^[2327] Соединенные Штаты не испытали ничего, что могло бы сравниться с ужасами сталинских ГУЛАГов или Красной гвардии Мао, но, особенно в период маккартизма, холодная война привела к безудержным посягательствам на гражданские свободы. Вьетнамская война, прямой побочный продукт холодной войны, разделила американцев так, как ничто не разделяло их со времен гражданской войны столетием ранее, и эти разногласия сохранились и в следующем веке. Холодная война способствовала появлению так называемого имперского президентства, которое достигло своего апогея при Ричарде Никсоне и Рональде Рейгане, в обоих случаях злоупотреблявших властью во имя национальной безопасности. Экономические издержки были особенно высоки. Политика Рейгана вызвала кратковременный бум, но в долгосрочной перспективе имела разрушительные последствия для экономики США. Массивный оборонный бюджет оплачивался за счет дефицитных расходов и финансировался за счет иностранного капитала. К 1989 году государственный долг вырос до 2,7 триллиона долларов; 20 процентов его приходилось на долю иностранных кредиторов. Впервые со времен Первой мировой войны Соединенные Штаты стали страной-должником. Сосредоточенность на холодной войне отвлекала внимание от инфраструктуры и таких важнейших областей, как образование и социальные проблемы.^[2328]