Послевоенные периоды обычно сопровождаются серьёзными проблемами, связанными с перестройкой, и Вторая мировая война не стала исключением. Демобилизация миллионов военнослужащих и перестройка промышленности на гражданское производство принесли многим американцам тяжелые испытания. После десятилетий жертв и лишений народ, жаждущий вновь насладиться плодами изобилия, был разочарован и все больше возмущался постоянными забастовками, нехваткой потребительских товаров и стремительно растущей инфляцией. Администрация Трумэна неуклюже реагировала на эти события и все чаще принимала на себя удар общественного негодования. Распространенной остротой стало выражение «ошибаться — это Трумэн». Тем, кто жалобно спрашивал: «Что бы сделал Рузвельт, будь он жив?», иногда отвечали шутливо: «Что бы сделал Трумэн, будь он жив?».^[1491] Томясь в политической глуши с 1932 года, жаждущие власти республиканцы точили свои политические ножи и наслаждались перспективой вернуть себе контроль над Конгрессом и Белым домом.

При совершенно ином стиле руководства Трумэна политика изменилась кардинально. Понятно, что новый президент чувствовал себя неуверенно на посту с огромной ответственностью в эпоху ошеломляющих перемен, но он особенно плохо чувствовал себя в незнакомом мире внешних отношений. Если Рузвельт спокойно относился к двусмысленности дипломатии, то Трумэн видел сложный мир в черно-белых тонах. Он разделял парохиализм большинства американцев своего поколения, воспринимал людей, расы и нации через грубейшие стереотипы и иногда использовал этнические ругательства. Он считал, что американские методы ведения дел являются правильными и что мир должен быть основан на американских принципах. Будучи заядлым изучателем истории, он извлекал простые уроки из сложных событий. Он предпочитал прямой разговор шелковистым тонам дипломатии, но его жесткость иногда скрывала глубокую неуверенность и иногда приводила к неприятностям. Его мужество при решении масштабных задач и решительность по принципу «дело решается здесь» — резкий контраст с раздражающим отказом его предшественника брать на себя обязательства — снискали ему заслуженную похвалу. Но решительность может также отражать недостаток опыта и порой глубокую неуверенность в себе. Упорядоченный администратор, опять же в отличие от Рузвельта, он возлагал большую ответственность на своих подчинённых и настаивал на их лояльности.^[1492] Учитывая недостаток опыта и знаний, Трумэну с самого начала не оставалось ничего другого, как обратиться к экспертам. Но он разделял презрение Рузвельта к профессионалам Госдепартамента — «мальчикам в полосатых штанах», как он их называл, — и глубоко не доверял советникам, которые достались ему в наследство.

Чтобы заполнить огромный вакуум, он сначала обратился к бывшему сенатору от Южной Каролины Джеймсу Ф. Бирнсу, «помощнику президента» Рузвельта по вопросам внутреннего фронта. Возможно, Трумэн испытывал чувство вины за то, что в 1944 году он отобрал у более известного Бирнса кандидатуру на пост вицепрезидента. Госсекретарь был следующим в очереди на пост президента, и он, несомненно, считал, что южнокаролинец обладает лучшей квалификацией, чем искренний, но не вписывающийся в его планы Эдвард Р. Стеттиниус-младший. Трумэн также ошибочно полагал, что, поскольку Бирнс был в Ялте, он может предоставить столь необходимый опыт в области внешней политики. Невысокого роста, обладавший, по словам одного британского дипломата, «характерным ирландским обаянием», новый госсекретарь был искусным политиком и мастером налаживания связей — «коварным», с восхищением говорил о нём Трумэн. С другой стороны, его происхождение было таким же провинциальным, как и у его нового босса, и ему тоже не хватало знаний и твёрдых представлений о внешней политике. Но он не был лишён уверенности в себе и с явного благословения президента начал управлять внешней политикой так же, как он управлял внутренними программами в военное время. Его подход одинокого рейнджера быстро привел его к неприятностям с бюрократией и человеком, который его назначил.^[1493]

Как и в случае с внутренними вопросами, в период между Днём Победы и концом 1945 года Трумэн и Бирнс нерешительно и неуверенно реагировали на загадочный новый мир, завещанный войной. Как и многие другие американцы, они тосковали по более простым временам, по тому, что Уоррен Хардинг называл нормальной жизнью. Могущество Соединенных Штатов достигло своего апогея, но вместо безопасности оно принесло неопределенность, и американцы чувствовали угрозу, как выразился Бирнс, из-за событий от «Кореи до Тимбукту».^[1494] Их беспокоила нестабильность в Западной Европе и стратегически важном Средиземноморском регионе. Не будучи готовыми разорвать сотрудничество с СССР в военное время, они все больше тревожились поведением Советского Союза. Особенно они опасались, что агрессивный Сталин может воспользоваться глобальной нестабильностью. Таким образом, Трумэн и Бирнс колебались между жесткими высказываниями и постоянными попытками договориться. К концу года администрация превратила бывшего союзника во врага.

Как и в начале советско-американского конфликта, Восточная Европа сыграла важнейшую роль в послевоенной трансформации американского отношения к СССР. Охваченные воспоминаниями о депрессии и Второй мировой войне, американские чиновники горячо верили, что вильсоновские принципы самоопределения народов и открытой мировой экономики необходимы для мира и процветания. У Соединенных Штатов были незначительные экономические интересы в Восточной Европе, и американские чиновники плохо понимали, если вообще понимали, решимость некоторых лидеров коренных народов национализировать основные отрасли промышленности. Они рассматривали тенденцию к национализации как угрозу капитализму и здоровой мировой экономике и приписывали её навязыванию коммунизма извне. Они смутно понимали советскую заботу о дружественных правительствах, но продолжали призывать к свободным выборам даже там, где они могли привести к установлению антисоветских режимов.

Те американцы, которые допускали некоторую степень советского влияния, призывали к сдержанности и открытости, которая позволила бы доступ западным капиталам и журналистам. Со всей Восточной Европы американские дипломаты с тревогой сообщали о политическом угнетении, навязанном советскими проконсулами при поддержке Красной армии, особенно в бывших нацистских сателлитах — Румынии и Болгарии. Восточная Европа стала лакмусовой бумажкой советского послевоенного поведения. Американские официальные лица использовали её для того, чтобы вызвать опасения по поводу агрессивных методов и экспансионистских замыслов Сталина.^[1495]

Наблюдая за неспокойным миром, американцы видели и другие тревожные признаки. В напряженной послевоенной атмосфере они были склонны игнорировать случаи, когда Советский Союз соблюдал свои договоренности и действовал примирительно, и зацикливались на примерах нежелания сотрудничать и угрожающего поведения. Они рассматривали требования о роли в переговорах по мирному договору с Италией и о выплате репараций не как ответ на протесты США по поводу Восточной Европы, а как проявление советских планов в отношении Западной Европы и Средиземноморского региона. Советские просьбы об установлении опеки над Триполитанией в Северной Африке свидетельствовали о расширении амбиций СССР. В ответ на протесты Запада он держал войска в Иране и Маньчжурии. Захват Триеста яростным независимым югославским лидером Тито, удовлетворивший давние сербские амбиции, был воспринят в Вашингтоне как подтверждение советского экспансионизма.

Первое столкновение послевоенной эпохи произошло на заседании Совета министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 года. Теперь, возглавив американскую дипломатию, Бирнс отправился за границу, наивно уверенный в успехе. Будучи искусным политическим посредником у себя дома, он был уверен, что эти же таланты способны найти решение международных споров. Он также верил, что потрясающая мощь, столь драматично проявившаяся в Хиросиме и Нагасаки, позволит ему диктовать решения. Он пересек Атлантику, по его собственным словам, с атомной бомбой в набедренном кармане. Он быстро разочаровался. Атомная монополия Америки осложнила послевоенные переговоры, заставив Советы продемонстрировать, что их нельзя запугать. Министр иностранных дел В. М. Молотов неоднократно шутил по поводу бомбы, однажды предложив пьяный тост за её мощь. Он отказывался идти на уступки. Хотя Бирнс и британский министр иностранных дел Эрнест Бевин вступили в язвительный обмен мнениями со своим советским коллегой, обе стороны оставались в тупике. Молотов отказался от требований Бирнса реорганизовать правительства Румынии и Болгарии; секретарь отказался от признания. Британцы и американцы отвергли советские попытки исключить Китай и Францию из обсуждения балканских договоров. К ужасу Бирнса, конференция распалась, так ничего и не решив. Русские протестовали, что госсекретарь, хотя и слыл практиком, «вел себя как профессор», а Бирнс проклял Молотова как «фигуру с запятой, [которая] не могла видеть общую картину». «Перспективы очень мрачные», — мрачно признавался Бирнс друзьям.^[1496]