Инцидент прошел без ощутимых результатов. Бойкот затух из-за собственной слабости, а не из-за угроз Рузвельта. Участники бойкота расходились во мнениях относительно того, чего они добивались, и переоценивали способность экономического давления повлиять на политику США. Бойкот был важен главным образом как раннее проявление растущего национализма, который вскоре выльется в революцию. В Соединенных Штатах мало что изменилось. Исключители продолжали контролировать Конгресс. Бюро временно смягчило свои методы и прекратило попытки изгнать китайцев из Соединенных Штатов. Американцы продолжали плохо относиться к китайцам. Находясь в предсмертных муках, китайское правительство могло лишь слабо протестовать.

Соединенные Штаты пытались умиротворить китайцев, отменив репарации, наложенные после Боксерского восстания. Часто рассматриваемая как акт великодушия, ремиссия на самом деле была актом расчетливой корысти. Для Рузвельта она стала заменой отказа Конгресса изменить законы об исключении. Для тех купцов и миссионеров, которые стремились расширить влияние и торговлю США в Китае, это было средством смягчения праведного негодования китайцев, которое было вполне обоснованным. Её также можно было «использовать, чтобы заставить Китай делать некоторые вещи, которые мы хотим», — заметил сотрудник Государственного департамента Хантингтон Уилсон. Дипломаты, встревоженные количеством китайцев, отправляющихся на учебу в Японию, также рассматривали льготы как «культурные инвестиции». «Китаец, получивший образование в этой стране, — заметил дипломат Чарльз Денби, — возвращается обратно предрасположенным к Америке и американским товарам». Таким образом, Соединенные Штаты запретили использовать эти средства для экономического развития, настаивая на создании американской школы в Китае и программы отправки китайцев на учебу в США.^[855]

Аналогичный конфликт с Японией спровоцировал в 1907 году устойчивую военную тревогу. По иронии судьбы, ограничения, наложенные на китайскую иммиграцию, и постоянный спрос на дешевую рабочую силу привели к резкому притоку японских рабочих, в основном с Гавайев. Это внезапное появление «полчищ» иммигрантов из страны, только что разгромившей европейскую державу, вызвало недовольство рабочего класса теми, кто «работает за меньшую плату, чем может прожить белый человек», и дикие опасения «ориентализации Тихоокеанского побережья». Якобы для решения проблемы нехватки школьных мест, вызванной недавним катастрофическим землетрясением, а на самом деле для того, чтобы избежать расового «загрязнения», школьный совет Сан-Франциско в октябре 1906 года поместил китайских, корейских и японских детей в раздельные школы.^[856]

Этот непродуманный приказ спровоцировал конфликт с государством, которое могло сделать больше, чем бойкотировать американские товары. Японское правительство не было склонно вступать в войну из-за относительно незначительного вопроса, но оно не могло не расценить приказ как оскорбление и сочло необходимым ответить на протесты собственного народа. Токио недооценил глубину опасений калифорнийцев. Рассматривая американскую политику через призму собственной политической культуры, он также переоценил способность Вашингтона контролировать органы власти штатов и местного самоуправления. Поэтому японцы выразили резкий протест против приказа о сегрегации.^[857]

Рузвельт очень плохо справился с этим вопросом. Он в какой-то степени разделял расовые предрассудки калифорнийцев, хотя очень уважал достижения японцев и восхищался их дисциплиной и патриотизмом. Он также признавал угрозу, которую они представляли для Филиппин и Гавайев. Поначалу он также недооценил глубину антияпонских настроений в Калифорнии. В частном порядке он гневался на «идиотов», провозгласивших приказ и использовавших расистские термины для осуждения расистских действий — как «глупые, словно придуманные умом готтентота», заявлял он. Публично он осудил приказ о сегрегации как «злобный абсурд». Но он не смог убедить калифорнийцев отменить его. «Даже большой дубинки не хватит, чтобы заставить народ Калифорнии сделать то, что он твёрдо решил не делать», — громогласно заявила газета Sacramento Union.^[858] Он усугубил свои проблемы поспешной и непродуманной попыткой очаровать японцев, чтобы они согласились на договор, предусматривающий взаимное исключение рабочих. Они, естественно, обиделись на явно односторонний характер договора и покровительственную манеру, в которой он был представлен.^[859]

Не добившись расположения ни калифорнийцев, ни японцев, ошарашенный Рузвельт принялся искать пути урегулирования. Он добился от Конгресса принятия закона о запрете иммиграции с Гавайских островов, из Канады и Мексики, тем самым остановив основной источник японской иммиграции, не выделяя их по имени. Он использовал полученный таким образом рычаг, чтобы помешать законодательному собранию Калифорнии принять дискриминационное законодательство и убедить жителей Сан-Франциско отменить свой отвратительный приказ. В рамках того, что стало известно как «Джентльменское соглашение», Япония согласилась ограничить эмиграцию рабочих в Соединенные Штаты.

В краткосрочной перспективе кризис сохранялся. После заключения Джентльменского соглашения японская иммиграция увеличилась, что привело к росту напряженности на Западном побережье. Антияпонские беспорядки в Калифорнии ещё больше спровоцировали Японию. Горячие головы в обеих странах зловеще предупреждали о «желтых опасностях» и «белых опасностях». Некоторые комментаторы сравнивали военную атмосферу с 1898 годом. Похоже, что на этом этапе Рузвельт переоценил склонность Токио к войне. Он также использовал кризис для продвижения своего любимого военно-морского флота и потакания своей мальчишеской страсти к игре в войну. Он убедил Конгресс санкционировать строительство четырех новых линкоров и заставил флот разработать «Оранжевый план войны» — впервые Япония была официально объявлена потенциальным противником. По его мнению, главным ударом было отправить флот в кругосветное плавание с остановкой в Японии. Он надеялся этой демонстрацией силы подчеркнуть важность военно-морского флота, набрать политический капитал в Калифорнии и заставить японцев задуматься.

К счастью для Рузвельта, то, что могло привести к катастрофе, закончилось без происшествий. Японцы перекрыли поток рабочих, выполнив свою часть Джентльменского соглашения и сняв напряжение в Калифорнии. Кругосветное путешествие выявило недостатки Великого Белого флота в большей степени, чем его мощь, но японцы тепло приняли моряков. Толпы людей пели «Звезднополосатое знамя» на английском языке и размахивали американскими флагами. Моряки Соединенных Штатов играли в бейсбол с японскими командами. Хотя агитаторы в обеих странах продолжали говорить о войне, а иммиграционный вопрос не был снят, Рузвельт покинул свой пост без новых кризисов.^[860]

IV

В первом десятилетии двадцатого века американцы приняли активное участие в укреплении мира во всём мире. Американское движение за мир было частью более масштабного западного явления. В начале 1900-х годов появилось сто тридцать новых неправительственных организаций, занимавшихся различными международными вопросами, многие из которых сыграли важную роль в последующие годы. Как и их европейские коллеги, американские сторонники мира считали, что сокращающийся мир, пугающий прогресс военных технологий и растущая стоимость оружия придают их делу особую актуальность. Оптимистично настроенные по отношению к человечеству и уверенные в прогрессе, они надеялись, что рост капитализма и демократии сделает войну менее вероятной. Их также беспокоила растущая напряженность в Европе, и они стремились предпринять шаги, чтобы уменьшить вероятность конфликта. Консервативные в политике, эти «практичные» реформаторы мира отождествляли мир с порядком и уважением к закону. Они считали, что Соединенные Штаты должны тесно сотрудничать с другими «цивилизованными» странами, особенно с Великобританией, и что их делу может способствовать распространение англосаксонских принципов, особенно кодификация международного права и арбитраж. Они не видели противоречия между работой на благо мира и поддержанием военной мощи.^[861]