Умиротворение Филиппин оказалось гораздо более сложным и дорогостоящим. Маккинли красноречиво говорил о «благожелательной ассимиляции» и настаивал на том, что «наши бесценные принципы не меняются под тропическим солнцем. Они идут вместе с флагом».^[778] Но он также приказал установить неоспоримую власть США. Вскоре Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с повстанцами Агинальдо. Филиппинцы наивно рассчитывали добиться признания своей независимости, а затем рассчитывали, что Сенат США провалит мирный договор. Многие американцы относились к филиппинцам с презрением. Напряжение росло на прилегающих к Маниле территориях, пока инцидент в феврале 1899 года не спровоцировал войну. Американцы назвали этот инцидент «Филиппинским восстанием», тем самым причисляя противника к мятежникам против законно установленной власти. Филиппинцы же рассматривали её как войну за независимость, которую законное правительство ведет против внешнего угнетателя. Это была особенно жестокая война, ненависть с обеих сторон подогревалась национализмом, расой и тропическим солнцем. Некоторое время она вызывала огромные споры в Соединенных Штатах, а затем была в значительной степени забыта, пока очевидные, хотя и часто преувеличенные параллели с войной во Вьетнаме не возродили интерес к ней в 1960-х годах.

Оккупационная армия и гражданские чиновники США всерьез восприняли обвинение Маккинли в «благожелательной ассимиляции», стремясь ослабить сопротивление с помощью просвещенной колониальной политики. Военные разработали программу «умиротворения», чтобы заручиться поддержкой филиппинцев: они строили дороги и мосты, открывали школы, боролись с двойным бедствием — оспой и проказой — с помощью государственных медицинских учреждений и распределяли продовольствие там, где оно было наиболее необходимо. Они начали перестраивать испанскую правовую систему, реформировать налоговую систему и создавать местные органы власти. Для реализации своей политики Маккинли в 1900 году отправил на Филиппины своего соотечественника из Огайо Уильяма Говарда Тафта. Тафт разделял общий американский скептицизм в отношении способности филиппинцев к самоуправлению, но он также принял искреннее чувство Маккинли по отношению к «маленьким коричневым братьям» Америки. Он начал «политику притяжения», привлекая в Соединенные Штаты представителей высшего класса илюстрадос для управления островами под колониальной опекой. Они помогли создать филиппинскую политическую партию с собственной газетой и патронажем по американскому образцу. Колониальная политика Соединенных Штатов лишила Агинальдо поддержки, в то же время избавив страну от некоторых издержек и позора прямого империализма. В то же время американские чиновники на местах укрепляли связи со старой элитой испанской эпохи, гарантируя, что она останется у власти ещё долго после их ухода. Они начали процесс американизации островов.^[779]

Со временем американские войска также подавили повстанческое движение, что было нелегко сделать на архипелаге из семи тысяч островов, занимающем площадь в полмиллиона квадратных миль, с населением в семь миллионов человек. Американские добровольцы и регулярные войска отлично сражались и поддерживали высокий боевой дух против часто неуловимого врага в сложных условиях, удушающей жары и влажности, проливных муссонных дождей, непроходимых джунглей и труднопроходимых гор. После периода проб и ошибок армия разработала эффективную стратегию борьбы с повстанцами. Программы гражданских действий помогли завоевать поддержку филиппинцев и ослабить повстанцев. Позднее, в ходе войны, армия стала проводить «политику наказания», проводя жестокие и зачастую жестокие кампании против очагов сопротивления. Соединенные Штаты не совершали геноцида на Филиппинах; зверства не санкционировались и не оправдывались. Однако под давлением партизанской войны в тропиках применялись жестокие меры. Американцы стали рассматривать войну в расовых терминах, как конфликт «цивилизации», по словам Рузвельта, против «чёрного хаоса дикости и варварства». Американские войска часто применяли к филиппинскому врагу такие расовые эпитеты, как «ниггер», «сумрачный парень», «чёрный дьявол» или «гу-гу» (последнее слово — неопределенного происхождения и основа для «гука», используемого солдатами в Корейской и Вьетнамской войнах). Война также породила слово boondock, происходящее от тагальского bonduk, что означает «отдалённый», которое для солдат имело тёмный и зловещий подтекст.^[780] Чтобы получить информацию о партизанах, американские войска использовали пресловутое «лечение водой», которому якобы научились у филиппинцев, работавших с ними: в рот пленного вставляли бамбуковую трубку и вливали в его «безвольное горло» грязную воду — «чем грязнее, тем лучше». В Батангасе в конце войны американцы прибегли к тактике, не похожей на ту, что использовал презираемый Вейлер на Кубе: они заставили население переселиться в защищенные районы, чтобы изолировать партизан от тех, кто служил им источником снабжения. После «резни в Батангиге», в которой погибло сорок восемь американцев, генерал Джейкоб Смит приказал превратить остров Самар в «воющую пустыню». Хотя эти события не были типичными для войны, они были использованы для её дискредитации и стали клеймом. Они вызвали возмущение на родине, спровоцировали слушания в Конгрессе, продолжавшиеся с января по июнь 1902 года, и оживили заглохшее антиимпериалистическое движение.^[781]

Американцы слишком часто приписывают исход мировых событий тому, что они сами делают или не делают, но в Филиппинской войне повстанцы внесли огромный вклад в собственное поражение. Агинальдо и его главный полевой командир, аптекарь, любитель военной техники и поклонник Наполеона, по глупости приняли традиционную стратегию войны, понеся невосполнимые потери в первых фронтальных атаках на американские войска, прежде чем с запозданием прибегнуть к партизанской тактике. К тому времени, когда они изменились, война могла быть уже проиграна.^[782] Хотя филиппинцы сражались храбро — боло-мужчины иногда орудовали мачете, за что и получили своё название, — им не хватало современного оружия и умелого руководства. Учитывая географические трудности, они так и не смогли создать централизованную организацию и командование. Разделенные на фракции, они были уязвимы для американской тактики «разделяй и властвуй». Агинальдо и другие лидеры повстанцев были выходцами из сельской знати и никогда не отождествляли себя с крестьянством и не разрабатывали программ, обращенных к нему. В некоторых районах партизаны отторгали население, захватывая продовольствие и уничтожая имущество — некоторые филиппинцы, по иронии судьбы, находили удовлетворение своих потребностей лучше у американцев.^[783] Повстанцы возлагали слишком большие надежды на избрание Брайана в 1900 году и сочли его поражение крайне деморализующим. Захват Агинальдо в марте 1901 года в ходе дерзкого рейда филиппинских скаутов, союзных Соединенным Штатам и выдававших себя за подкрепление повстанцев, произошел в то время, когда повстанцы уже переживали военные поражения. Если это и не стало переломным моментом в войне, то помогло сломить хребет повстанцам, хотя бои в отдалённых районах продолжались ещё долгие годы.

4 июля 1902 года новый президент Теодор Рузвельт решил объявить войну оконченной, а власть США подтвержденной. Победа далась ценой более чем 4000 погибших и 2800 раненых американцев, что составило 5,5% потерь, один из самых высоких показателей среди всех американских войн. Расходы до 1902 года составили около 600 миллионов долларов. По оценкам Соединенных Штатов, 20 000 филиппинцев погибли в бою и до 200 000 гражданских лиц погибли по причинам, связанным с войной. Внутри страны война принесла разочарование в имперской миссии нации.

V

Соединенные Штаты заинтересовались Филиппинами отчасти из-за беспокойства по поводу своей доли в Китае, и не случайно приобретение островов почти сразу же привело к более активной роли на азиатском материке. К концу 1890-х годов Китай превратился в центр ожесточенного имперского соперничества. В течение полувека европейские державы, к которым присоединились Соединенные Штаты, неуклонно посягали на его суверенитет. После китайско-японской войны 1894–95 годов великие державы воспользовались ощутимой слабостью Китая, чтобы закрепить за собой сферы влияния, дающие им эксклюзивные концессии на торговлю, добычу полезных ископаемых и железные дороги. В 1897 году Германия начала процесс, названный «разрезанием китайской дыни». Используя в качестве предлога убийство двух немецких миссионеров, она добилась от незадачливого императорского правительства военно-морской базы в Циндао, а также горных и железнодорожных концессий на полуострове Шаньдун. Вслед за ней Россия приобрела базы и железнодорожные концессии на Ляодунском полуострове. Британия получила в аренду Гонконг и Коулун, Франция — концессии на юге Китая. Эти державы грозили превратить некогда гордое Поднебесное королевство в конгломерат виртуальных колоний.^[784]