Восстание Фарнака

Измена Фарнака была, конечно, открыта всезнающим Митридатом. Заговорщиков послали на пытку и убили. Всех, за исключением Фарнака. Согласно Аппиану, Фарнака пощадили благодаря старому другу Митридата военачальнику Метрофану. Он убедил Митридата в том, что будет плохо и чересчур жестоко предать смерти горячо любимого сына, объявленного наследником. Разногласия были обычным делом в военное время, давал совет старый полководец, но о них забывают, когда войны заканчиваются. Возможно, Метрофан говорил о том горе, которое принесет это внукам Митридата, детям Фарнака Дарию и Динамии («Сильной»)^[525]. Кажется, что любовь к Фарнаку и беспокойство за будущее своего царства пересилили инстинкт самосохранения Митридата. Митридат, который потерял столь многих и столь многое, помиловал своего сына. Это было первым случаем, когда он простил изменника. Когда царь вернулся в свою спальню, сомневался ли он в принятом решении? Или он уже примирился с фактом, что Фарнак станет царем либо сейчас, либо в ближайшем будущем?

Фарнак, возможно размышляя о судьбе многих из своих братьев, последних убийствах Ксифара и Эксиподра и самоубийстве Махара, не мог поверить в то, что его отец мог действительно простить его. Он прокрался в лагерь изгнанных римлян и «описал им ожидавшую их опасность — о которой они уже знали и сами — вторжения в Италию». Обещая большие награды, Фарнак убедил их бросить Митридата. Затем он послал разведчиков в другие лагеря и на корабли в порту и также склонил их на свою сторону. Было решено, что на следующее утро они поднимут восстание и потребуют, чтобы царь отрекся от престола в пользу Фарнака.

Рассерженные голоса разбудили Митридата в его дворце. Многие из граждан присоединились к восставшему войску, потому что, по мнению Аппиана, они были ненадежны и озабочены бесконечным рядом неудач царя или же потому что они боялись остаться единственными в стороне от этого повсеместного восстания. Митридат послал слуг выяснить, что это за беспорядки. Толпа окружила дворец. Вскоре он сам мог услышать людей, выкрикивающих свои обиды и требования.

— Мы не хотим царя, управляемого евнухами!

— Мы не хотим царя, который убивает своих собственных сыновей, своих полководцев и своих друзей!

— Мы хотим молодого царя вместо старого!

— Мы хотим царем Фарнака!

Митридат спустился на площадь, чтобы урезонить толпу. В это же время несколько испуганных стражников бежали из дворца, чтобы присоединиться к черни. Но подстрекатели в толпе указали на царя, отказавшись принять стражников, прежде чем они докажут свою приверженность, «сделав нечто непоправимое». Несколько человек из толпы побежали к царским конюшням и убили лошадей Митридата. Митридат быстро вернулся в свой дворец. Он поднялся по винтовой каменной лестнице на самую высокую башню^[526].

Из башенного окошка он видел, как Фарнак появился на площади. Он слышал, что люди приветствовали его сына как нового царя. Кто-то в спешке принес священный лист папируса из храмового сада и предложил Фарнаку эту самодельную корону. Громкий гул одобрения раздался из толпы.

Глава 15

В башне

Что же случилось в башне после того, как царем был провозглашен Фарнак? Свидетель был, очевидно, только один — телохранитель Митридата Битуит, и непонятно, выжил ли он, чтобы рассказать эту историю. Все, что мы знаем, — сведения римских историков, которые восстановили эту сцену, основываясь на противоречивых предположениях людей, находившихся в то время в Пантикапее, интерпретациях улик, найденных в башне, а также слухах и народных преданиях о последних часах жизни Митридата. Давайте сначала посмотрим на то, что рассказывают нам древние писатели, и затем подумаем, как прочесть между строк, чтобы восстановить события и составить осмысленную картину на основании неполных данных.

Самый смертельный из всех ядов

Самым большим страхом Митридата было то, что его выдадут Помпею для позорного выставления на публике и смерти в Риме. Он понимал, что утратил расположение своего народа; он признавал тот факт, что новым царем стал его сын. Его единственной надеждой оставалось уйти в изгнание. Он послал множество сообщений Фарнаку, требуя дать ему безопасно покинуть Пантикапей. Ни один из его вестников не вернулся. Затем Митридат послал старых друзей, чтобы те умолили его сына, но их или убили придворные Фарнака (если верить Аппиану), или же их уговорили обратиться против Митридата (так сообщает Дион Кассий)^[527].

Когда просьбы о безопасном выезде остались без ответа, Митридат оказался в таком же тяжелом положении, как в 182 г. до н. э. Ганнибал, попавший в ловушку в своем дворце в Вифинии. Как и Ганнибал, Митридат подготовился к этой ситуации. Митридат поблагодарил своего телохранителя и других спутников, которые остались верны ему. Как и в предыдущих катастрофах, Митридат приказал своим евнухам раздать яд женщинам и детям в гареме. Две самые юные царевны, Митридатида и Нисса, были воспитаны во дворце со своим отцом, что и объясняет то, что они были в башне с ним. (Они были помолвлены, но еще не достигли брачного возраста, так что им, видимо, было где-то от 9 до 13 лет.) Согласно литературным традициям, царь и его дочери приняли яд, в то время как Битуит охранял их.

Митридат раскрыл секретное отделение в рукоятке своего кинжала и вынул небольшой золотой сосуд — прекрасное изделие скифских мастеров. Девушки попросили отца поделиться с ними ядом, прося его оставаться в живых, пока не умрут они. Царь держал их в объятиях, пока они пили из сосуда. Средство подействовало немедленно^[528].

Когда обе девушки умерли, Митридат выпил остальное. Однако яд не убил его. Он энергично ходил туда-сюда, чтобы яд распространился по его телу. Он сильно ослабел, но смерть гак и не пришла. Согласно часто повторявшейся легенде — насыщенной иронией и рассказанной почти в каждой древней версии смерти Митридата, царь, который сделал себя неуязвимым перед ядами, потребляя микроскопические дозы отравы всю жизнь, в конце концов так и не смог отравиться. Везде пересказывали последние слова Митридата: «Я, бывший столь долгое время самодержавным царем этой страны, не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда — неверности войска, детей и друзей — я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься»^[529].

Эту выразительную притчу пересказывали средневековые хронисты и повторяли современные историки: ведь ее мораль казалась такой поэтически-уместной для царя ядов.

Однако логика вынуждает нас возразить. Если потребление митридатия действовало благодаря тому, что мы сегодня называем hormesis — как, очевидно, считал и сам Митридат, — то зачем же ему было всю жизнь подстраховываться, нося с собой яд для самоубийства, если только это не была тщательно рассчитанная смертельная доза какого-то особого быстродействующего яда, который не был включен в ежедневную порцию противоядия? Всю свою жизнь Митридат проверял множество ядов на людях и точно знал, сколько ему потребуется, чтобы умереть быстро, в одиночестве и достойно^[530]. С другой стороны, если митридатий на самом деле не спасал от яда, тогда почему эта точно отмеренная доза не подействовала?

^{Рис. 15.1. Митридат отравляет своих юных дочерей (справа) и приказывает телохранителю Битуиту (слева) нанести ему удар кинжалом. Иллюстрация Адриена Мари, в Church 1885}

Есть естественное объяснение, которое отвечает на оба вопроса: до него не додумались современные ученые, но оно очевидно, если основываться на древних источниках. Царь поделил свою дозу на одного с двумя дочерьми, и количество яда уменьшилось минимум наполовину. Осталось недостаточно яда, чтобы убить мужчину такого роста и сложения, как Митридат. Как и его неожиданное милосердие по отношению к сыну-предателю Фарнаку, жалость Митридата к своим невинным дочерям повредила ему самому. Истинная ирония была в том, что за эту жертву царь заплатил своими собственными страданиями. Может быть, это и был подобающий, мифический конец для того, кого приветствовали как спасителя.