Наша задача относительно “еврейского вопроса” в том преимущественно и заключается, чтобы внести побольше света в еврейскую тьму, рассеять туман, застилающий общественное сознание, свести еврейских публицистов с их модных коньков, беззаконно ими оседланных: “прогресс”, “культура”, “гуманизм”, “цивилизация” и т.д., – доказать самим евреям то логическое непримиримое противоречие, в котором состоят их национальные религиозные и политические верования и идеалы не только с христианской религией, но и со всем нравственным учением христианства, со всеми коренными, существенными основами христианской цивилизации, равно как и с национальными политическими и экономическими интересами государств. Современное еврейство как вероучение– анахронизм; не прогресс, а регресс, отрицание всего исторического духовного движения девятнадцати столетий. Оно – не “гуманизм”, а национальный эгоизм, возведенный в божественный культ. Оно – самое энергетическое, в недрах высшей области верующего духа, проявление материализма, от наигрубейших его форм до тончайших… И в то же время какую высоту и силу духа могло бы явить это удивительное, столь богато одаренное племя, если бы оно не загрубело для истины, если бы способно было совлечь с себя ветхого человека и облечься в нового, обновляемого в разум Христов!…
Еще о воззвании “Всемирного Израильского Союза”
Москва, 15 декабря 1883 г.
Точно такого же содержания письмо, в тех же выражениях, за исключением, разумеется, начальных и заключительных строк, получено и газетой “Новости” (№ 245), которая, как и следовало ожидать, удостоилась от Комитета благодарности за “красноречивое” будто бы доказательство подложности документа. В ответ на письмо Комитета мы посылаем ему как настоящий № “Руси”, так и № 33, в котором если не “красноречиво”, то, кажется, довольно убедительно выяснено, что вопрос о подложности напечатанного во французской газете «L'Antisemetique» воззвания не имеет в настоящем случае особенного значения ввиду неподложности высказанных в оном еврейских воззрений и чаяний. Затем нельзя не удивиться, что Комитет довольствуется голословным отрицанием воззвания и выражением лишь презрения к газете «L'Antisemetique», тогда как было бы всего легче притянуть ее к суду и потребовать от нее предъявления доказательств подлинности напечатанного ею документа: это было бы ведь несравненно убедительнее! Из полученного нами № этой французской газеты, где помещен упомянутый документ, оказывается, что ею напечатаны только выдержки (extraits) из мемуара, читанного или предъявленного самим Кремьё своим единоверцам (вероятно, в заседании Союза) в апреле 1874 года, когда, по всей вероятности, Союз нуждался в новой поддержке. Выдержки эти сообщены газете каким-то высокопоставленным лицом, имя которого ей известно. В переводе нашего корреспондента, вероятно, по спешности, опущено следующее интересное место: “И зачем бы нам идти навстречу другим, нам, представителям истины и единственной рациональной религии!” Это как раз то же самое, что проповедует в своих органах печати современная еврейская интеллигенция, и вполне сходно с подлинной речью Кремьё, недавно напечатанной в еврейском русском журнале “Восход”!…
Сочинение И.А. Гончарова
НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ
Истинные события
Декабрь 1875 г. и январь 1876 г.{1}
СИНДРОМ ОК: ПЕРВАЯ ЖЕРТВА
“Не знаю, дойдет ли и вся эта рукопись до следующего поколения, попадет ли она, если дойдет, в добрые и беспристрастные руки: если не дойдет, значит, и не нужно, так и следует”, — писал Иван Александрович Гончаров, имея в виду, видимо, и нас, Рукопись дошла в виде книги, изданной Брокгаузом и Ефроном в 1924 году в Петрограде. Ныне она и воспроизводится единственная в своем роде. И в своем роде пророчество.
Свою “Необыкновенную историю” Гончаров, почтеннейший автор “Обломова”, писал в последние годы: едва ли не как дневник, безо всяких претензий на художественность и стиль (а тут ему равных не было), на логику даже. Просто вопль отчаяния день за днем, год за годом. Жалоба Богу и миру на то, как его, Гончарова, обманул, обольстил и обокрал Иван Сергеевич Тургенев.
То есть творчески обокрал. Иван Александрович ему по увлеченности и доверчивости своей рассказывал о замыслах, связанных с романом “Обрыв”. А Иван Сергеевич, будучи куда более мобильным и шустрым, воспользовался якобы чужими художественными идеями и решениями. И написал “Дворянское гнездо”, “Отцы и дети”, “Новь”, “Дым”, ”Накануне”, “Вешние воды”. И даже снабдил художественным “полуфабрикатом” своих зарубежных приятелей — Флобера и Ауэрбаха. Так что “Мадам Бовари”, “Воспитание чувств” — это тоже создано по мотивам “Обрыва”.
Тем более что Гончаров был не только открыт и доверчив, но и чрезвычайно в творчестве своем тщателен и медлителен, и за то время, что Тургенев написал почти все свои романы, не закончил “Обрыва” — он вышел чуть позднее. “Писал очень редко и лениво”, — признается автор. Так что “Дворянское гнездо” увидело свет в 1859 году, “Накануне” — в 1860-м, “Отцы и дети” — в 1862-м, “Дым” — в 1867-м. А “Обрыв” — в 1869-м.
Справедливости ради отметим, что оба писателя рассказывали об одной и той же среде, об одних и тех же общественных процессах, так что “переклички” были неизбежны. Но Гончаров не сомневается ни на минуту: хитрый Тургенев украл у него характеры, художественные решения и даже детали — о чем и повествует с огромным количеством подробностей.
Первое впечатление — что тут едва ли не клиника. Во всяком случае совершенно неадекватное восприятие реальности. Хотя вряд ли был в нашей литературе человек более спокойного и флегматичного нрава, чем Иван Александрович. И как в гоголевских “Записках сумасшедшего” за бредом преследования видятся реалии тогдашней России, так и тут: что-то в жизни прогрессивного литературного кружка так поразило совершенно не подготовленного к такого рода общению Гончарова, что у него развилась своего рода идея фикс. Гончаров и сам догадывается — тут не только в недоказанном плагиате дело: “В споре и у нас с Тургеневым поучительны и важны не сочинения наши, а нравы нашей эпохи, закулисная литературная сторона, даже, полагаю, необходимо для истории беллетристики — вся эта мелкая возня в муравьиной куче”. Потому что “разъяснение этих мелочей ведет к отысканию правды, а правда, где бы и в каком бы виде и маленьком деле ни явилась, всегда вносит свет, следовательно, и улучшение, прогресс в дела человеческие!”
Не будем излагать историю, о которой Гончаров рассказал так подробно. Напомним лишь, что не только у Ивана Александровича Гончарова общение с Тургеневым кончилось чем-то вроде шока. Иван Сергеевич, похоже, умел и любил обижать, особенно людей самолюбивых и простодушных. Умел углядеть больное место. Достоевского, который тогда был в литературном кружке Белинского новичком, уязвил так, что тот до конца дней кипел жаждой отмщения. Толстой, человек вполне светский, тоже после недолгой дружбы разошелся с Тургеневым навсегда из-за сестры. Ей Иван Сергеевич зря голову морочил, так что глубокая, но неуверенная в себе девушка в конце концов ушла в монастырь. Как Тургенев “доставал” менее знаменитых, у Гончарова рассказано. Например, как при всякой компании знаменитостей, при кружке толклись и люди безвестные, которым льстило знакомство с прославленными. Они надеялись, что тысячью мелких услуг они заслужат теплое к себе отношение. Иван Сергеевич гонял этих безвестных, как ему надобно было (Гончаров называет их имена: Дудышкин, Тютчев Н.Н., Анненков, И. Маслов, М. Языков — он от них натерпелся). Но вот Тургенев беседует с Гончаровым. “Я хочу написать повесть, — сказал он мне однажды, — вывести типы тупцов, тупых людей — вот, например, Николай Николаевич (Тютчев)”. Тем не менее тогдашняя тусовка была во многом такой же, как нынешняя: у Гончарова возникло ощущение, что он обложен, что за ним шпионят.
