Научился вспоминать прошлое, коротая время за баранкой, и в тысячный раз передумывать его. Месяц за баранкой. Морозы и сияние над черными пиками заполярных хребтов. Там не то что здесь. Все время — один и один. Куда как редко попутчик встрянет, разделит с тобой сотню-другую километров. На многие и многие версты — ни одного дымка. Здесь-то, в Сибири, что! Вот, пожалуйста, и деревня. Всего четыре часа безлюдья. Это ли для него расстояние? Он-то уж знает, видел и чувствовал, как обширна земля — Россия...
Слепые окна спящих домов. Ладные здесь строят дома — пятистенки. Заборы только больно глухие. Но в каждом доме жаркая печка, люди. Что случится — только постучи. Не то что Колыма...
Чтобы не нарушать ночной покой людей грохотом машины, Бояриков сбавил скорость.
Странно выглядит спящее жилье — без единого огонька, без лая собак: попрятались псы от мороза. Дома будто плывут куда-то по сугробам, все в струях поземки.
Хороший край, крепкий. И дела здесь разворачиваются побольше, чем на Колыме. Большие дела. Вовремя он сюда перебрался. И сильные ветры здесь редко бывают зимой, а с ветром мороз куда хуже.
На одном из последних домов деревушки сверкнула под фарами жестяная вывеска чайной. Заглянуть бы! Жаль, спят все.
— К рассвету будем, а, как думаешь? — спросил Бояриков у своего МАЗа. — Ну, работай, работай. Ты же меня кормишь, бродяга. Жарко тебе? Какой пар над радиатором распустил. Терпи. У Медвежьего ручья напою. Горка там будет у нас еще трудная...
Вертелись и вертелись колеса. Подрагивал под тяжелыми руками Боярикова лакированный круг баранки.
Да, здесь метели — редкость. А в Заполярье... Жуть там бывает. Раз он трое суток отсидел в кабине и думал, что уже все, конец. Вот пурга была! Выше кабины снег надуло. К концу второго дня кончилась жратва. На третий — дрова для печурки. Он хотел вылезти, накрошить щепы от бортов, но в голове уже шумело, а дверцы так привалило снегом, что сил не хватило их открыть. Он трое суток просидел один. Ноги омертвели до самых колен, а пурга все крутила, и он не знал — день или ночь на воле. Очень страшно было. Очень. Он сидел скорчившись, совсем один, в занесенной снегом машине. Мерещилась всякая хреновина, и вдруг закричал, запричитал. Не хотелось умирать. И плохо одному.
Машины в их колонне сразу потеряли друг друга... Еще было страшное, когда вдруг заработал снегоочиститель. Черт его знает, как он включился. Но вдруг, стал ползать по стеклу взад и вперед черный жук.
А зачем он тогда поехал? Почему? Дурак! Такой же, как и сейчас дурак. Их было восемь машин в колонне. Везли помпы на Укамский золотой прииск. На прииске затопило шахту. Им сказали, что надо ехать, что срочно нужны помпы. Они поехали, хотя и слепому ясно было, что вот-вот начнет бить пурга. И засели. Не успели проскочить.
В конце третьих суток стало чуть стихать, и их нашли самолеты. Самолеты искали их и раньше, но разве в пургу найдешь?
Когда до сознания дошло, что где-то гудят самолеты, моторы, так сразу и силы хватило выбраться из кабины.
Над самыми-самыми сугробами, весь в снежных вихрях, качаясь, как пьяный, летел ПО‑2. Бояриков заплакал, замахал руками. Если самолет летает так низко, наверное, летчики пьяные. Иначе не может быть, иначе — страшно.
Эти летуны искали их все эти трое суток — в кромешной тьме и морозе. Вот это ребята, вот это работенка! Не то что шоферить...
Встречный ветер на крутом повороте отстегнул ватный утеплитель с капота и швырнул его на ветровое стекло. Бояриков от неожиданности вздрогнул и выругался. Пришлось опять останавливаться.
Бояриков вылез, пиная скаты унтами, обошел вокруг машины. Только после этого закрепил утеплитель.
От курева и бессонницы во рту было противно. Бояриков черпнул снега с обочины, пожевал его. Дурной вкус не проходил. Бояриков еще раз лягнул каблуком передний скат и сорвал пучок хвои с ближней сосны. Потом потер лицо снегом и влез в машину.
С полминуты он сидел закрыв глаза, — жевал сосновые иглы. Они были обледеневшие, душистые.
Наконец, не открывая глаз, нащупал рычаг скоростей и тронул машину. Теперь глаза пришлось открыть.
МАЗ взревел, и они опять понеслись вперед, приминая свежий снежок.
Дорога сузилась еще больше. Ветки лиственниц то и дело били по смотровому стеклу и крыше кабины.
Бояриков жевал сосновые иглы. Это полезно: витамины. В Заполярье обязательно надо есть витамины.
Да, так и нашли их тогда летуны...
Однажды, уже здесь, в Сибири, он вез в Падун на строительство перемычки фотографа и рассказал ему про тот рейс в пургу на Укамский прииск. Фотограф вдруг рассердился и сказал, что летчики никогда не поднимаются в воздух выпивши, а если ПО‑2 качался, то это из-за воздушных потоков, которые особенно сильны низко над землей.
— Что ты, фотограф, знаешь о жизни? — спросил Бояриков. — Запомни: трезвому слишком страшно летать, когда собачит пурга и совсем не видно земли!
— Они летели к тебе на помощь, — сказал фотограф. — И ты просто глупый человек, если думаешь, что они были пьяными. Ты серый человек. Ты не веришь в людей, в их благородство.
Тогда Бояриков обиделся и остановил машину.
— Вылезай — приехали! — сказал он.
Это было где-то на глухом участке, в тайге, но фотограф не стал ругаться и вылез. Боярикову стало стыдно, но он все-таки уехал. Правда, он знал, что следом идет другая машина и подберет фотографа.
В тайге нельзя просто так бросать человека...
Вот и Медвежий ручей. Почему он и в морозы не замерзает? Красивая тут пойдет сейчас природа, только держись!
Бояриков остановил машину, отцепил ведро из-под кузова и пошел за водой.
Он шел по узкой дорожке в снегу — большой, тяжелый, в унтах и ватнике, в старом танковом шлеме.
Вокруг стыла на предутреннем морозе тайга. Она раскинулась широко — по сопкам и лощинам — от востока, где начинало рыхлеть и светлеть небо, до запада, где низкие тучи хранили на себе слабый отблеск электрического зарева. Там, на западе, и днем и ночью работали на Ангаре люди: крушили лед, опускали на дно реки огромные ряжи — делали перемычку для самой большой в мире ГЭС — Братской.
Бояриков залил воду в радиатор. Остатки плеснул на мотор. Столб пара поднялся в воздух и долго не рассеивался.
Потом с востока, где медленно начинали рваться тучи, дохнул морозный ветерок, и пар холодными каплями осел на капот МАЗа.
— Ну, напился? Доволен? — спросил Бояриков. — Тогда поехали. Горку нам надо еще одолеть и — все.
Колеса опять стали наверчивать километр за километром. Впереди все круче и круче задиралась к небу дорога. Потрескавшиеся каменные глыбы то и дело стали показываться на ее обочинах.
Теперь Бояриков ни о чем не думал, кроме этой дороги, которую пробили бульдозеры сквозь таежные завалы и каменистые осыпи, дороги, то разбитой сотнями колес, то гладкой на камнях и скользкой от налетов свежего снега.
Теперь Бояриков ничего не слышал, кроме натужного воя мотора, скрежета в коробке скоростей и позвякивания изоляторов в кузове.
Справа расступились деревья, стометровый откос упал вниз — к самому льду Ангары. Начинался самый крутой и опасный участок трассы.
— Давай, давай, давай, старик, — подбадривал Бояриков машину. Он говорил эти слова негромко, шепотом. МАЗ с натугой, задыхаясь, полз возле самых пней, ограждающих бровку дороги. Бояриков тоже напрягся, грудью давил на баранку, привычными толчками перекидывал рычаг скоростей, помогая машине. Но она ползла все медленнее.
Снег! Снег виноват. И на левом заднем скате стерлась больно сильно покрышка. А может, просто устал? И он устал, и машина... Ну, ну, капельку еще... Какой обрыв крутой... «Пересеченная местность» называется...
Что-то заскрипело под колесами, и машина пошла увереннее. Гарь, шлак скрипит. Позаботилась чья-то добрая душа. Ну, тогда-то что... Теперь пустое...
