Я покинул бородача и вернулся к своим, чтобы доложить послу положение, а всадники, застывшие на холме, вдруг ринулись к нам. Каково же было мое удивление, когда в одном из них я узнал своего соотечественника — капитана Мухсина! Вместе мы учились в военной школе, одновременно закончили ее, а в начале прошлого года, когда покойный Хабибулла-хан по просьбе эмира Саида Алим-хана направил в Бухару группу афганских офицеров, в их число вошел и Мухсин. Уму не постижимая встреча! Да, в этих обстоятельствах, в этом позабытом богом месте такую встречу невозможно было бы назвать иначе — она была именно непостижимой!
И вот он стоял передо мною улыбаясь. Конечно, если бы не давнее и долгое знакомство, его трудно было бы узнать в этом ярком халате, в светло-серой чалме и желтых сапогах. Я никогда не видел Мухсина в подобном облачении.
Отдав честь послу, он бросился ко мне:
— Равшан!
Мы по-братски обнялись.
Капитан представил своим всадникам посла Мухаммеда Вали-хана, затем — меня и спросил:
— Как вы здесь оказались, господин генерал?
Посол невесело усмехнулся и без особой охоты сказал:
— Слишком длинная это история, чтобы разговаривать вот так, стоя. Если можно, распорядитесь, чтобы приготовили чай, а мы пока соберем свои вещи. Потом посидим, побеседуем не торопясь.
Капитан Мухсин тут же приказал приготовить завтрак и чай, а мы занялись своим имуществом, и тут я еще раз убедился, что майор Штюмер решил на всякий случай не дразнить быков и расстаться с нами «красиво»: все вещи — и оружие, и снаряжение, и наши кони — все было цело. Я-то более или менее представлял себе, как это объяснить, но спутники мои не могли скрыть удивления. Даже посол — и тот не ждал столь благополучной развязки зловещей встречи с бандой Штюмера. Но господи! Какое значение имело все это барахло для человека, решившегося на столь рискованное дело, как свержение существующего строя или хоть частичное его изменение?! А Штюмер, как я постепенно стал понимать, был именно таким человеком.
В годы первой мировой войны в Афганистан прибыла германская миссия. Это были военные разведчики. Возглавлял группу полковник Нидермайер. Этой миссии надлежало настроить Афганистан против Англии и ее союзников, усилить в стране свое влияние. И немцы активно взялись за дело. Они завоевали доверие и расположение Хабибуллы-хана, который, как говорил мой дядя, хотел нагреть руки на создавшейся ситуации: не скрывая своих контактов с немцами, он надеялся таким образом активизировать англичан, побольше содрать с них на свои личные прихоти, прикрываясь нуждами страны.
Однако затея эта вскоре потерпела крах. Союзники, а Великобритания в первую очередь, потребовали от эмира прекратить какие бы то ни было отношения с немцами, и он вынужден был подчиниться. Часть немцев покинула Афганистан, другая же, всячески маскируясь, перешла на нелегальное положение. Возможно, думал я, что и Штюмер был из тех немецких разведчиков, которые избрали жизнь в маске?..
Вскоре нас позвали завтракать. За чаем Мухаммед Вали-хан рассказал бухарцам о нашей встрече с полковником Юсиным. Посол не знал, что в последний момент этот Юсин оказался Штюмером. Мухаммед Вали-хан попытался обрисовать и выразительную внешность мнимого Юсина и его жестокое с нами обращение, и его костюм… Бухарцы внимательно слушали. Нет, им не приходилось встречать такого человека…
Бахадур-хан с негодованием поведал, что три бухарских города — Чарджоу, Термез и Новая Бухара — находятся в руках большевиков, а услышав, что именно через Бухару мы и намерены ехать в Москву, просто ушам своим не поверил.
— Народ бежит из Туркестана сломя голову, мечтает как угодно добраться до Кабула! А вы…
Он покачивал головой, ноздри его раздулись, он не находил слов, способных выразить недоумение и возмущение.
Но посол никак не откликнулся на предостережения Бахадура-хана, просто поглядел на него и тут же отвернулся. Видимо, счел ниже своего достоинства вступать в спор со столь ограниченным, грубым воякой. И разговор перешел на какие-то незначительные, ни к чему не обязывающие темы.
Вестей от Ахмеда все еще не было, а от этого зависела наша дальнейшая дорога. Мы уже направили в два конца всадников: одну группу — к Мазари-Шарифу, другую — к Термезу, но никто пока еще не вернулся, так что двигаться дальше было невозможно.
Бахадур-хан держал путь на Кушку. До Бухары дошли слухи о том, что из крепости Кушка вышел большой отряд Красной Армии для оказания помощи большевистским силам, окруженным в Керки. Вот этому-то отряду и намерен был перерезать путь Бахадур-хан. И он спешил. Простившись, он вскочил на своего коня, но, едва взял с места, как послышался радостный крик одного из наших бойцов:
— Едут! Наши едут из Мазари-Шарифа!
Мы повскакивали на ноги, одни бросились на холм, чтобы поскорее рассмотреть всадников, другие приставили к глазам бинокли, — в общем, все, кто еще только минуту назад безмятежно наслаждался чаем и мирной беседой, пришли в движение, заволновались.
Я глядел в свой бинокль до рези в глазах, но не мог понять, сколько же всадников приближается к нам. Было только ясно, что много, потому что густое облако пыли, вырываясь из-под конских копыт, медленно поднималось вверх.
Застывший на своем коне Бахадур-хан был заметно встревожен. Подозвав помощников, он приказал всем рассредоточиться и быть готовыми к бою, после чего дрожащим голосом обратился к послу:
— Возможно, господин посол, что это как раз тот отряд, которого мы и ждем. Поэтому вашей группе лучше бы пока где-то укрыться. При перестрелке не поймешь, кто свой, кто чужой, и вы можете оказаться меж двух огней.
Мухаммед Вали-хан приказал мне скакать навстречу всадникам и, если Бахадур-хан прав, постараться задержать их, не допускать сюда.
— Возьми с собой одного джигита, — сказал посол. И мы вскочили на коней.
Преодолев тамарисковые заросли, мы поднялись на высокий холм. Я придержал коня, приблизил к глазам бинокль и… Сердце мое едва не выскочило из груди: в одном из тех, кто сорвался и поскакал в нашу сторону, я узнал Ахмеда! Да, это был он, теперь уже мне не нужен был и бинокль.
Соскочив подле меня с коня, он без лишних слов спросил:
— Ну, как дела? Где господин посол?
Он был очень взволнован, — таким я еще не видел своего друга Ахмеда.
— Все в порядке, — поспешил сказать я, — все целы, и господин посол с нами. Но ты-то как?
Ахмед облегченно вздохнул, улыбнулся и ответил мне стихами, которые оба мы когда-то любили и часто повторяли:
Я сто раз умирал, я привык
Умирать, оставаясь живым…
Я подхватил:
Я, как пламя свечи, каждый миг
В этой вечной борьбе невредим!
И мы рассмеялись — мы оба были счастливы.
В жизни человека дни радости и дни печали перемежаются иной раз так неожиданно! Я глядел на Ахмеда и думал, что никогда не сумею забыть это раннее утро. Мне казалось, что с него-то и начнется совершенно безоблачная жизнь и все беды, все несчастья отныне покинут и меня, и Ахмеда, и вообще всех людей.
Спохватившись, Ахмед представил мне какого-то человека:
— Знакомься, командир Степанов, — сказал он, и я невольно вздрогнул, услышав эту фамилию.
Этот Степанов чем-то даже походил на того: тоже высокий, здоровый, с голубоватыми глазами. Но «новый» был смуглее, и борода его, усы и волосы были много темнее. Кроме того, он выглядел старше того псевдо-Степанова: высокий лоб перерезали морщины, гусиные лапки бежали от уголков глаз к вискам.
Вместе со Степановым были и наши пограничники. Я считал, что обязан предупредить их о всадниках Бахадура-хана, занявших выгодные позиции и приготовившихся к схватке.
Степанов усмехнулся.
— О, с Бахадуром-ханом мы старые друзья! — воскликнул он. — В битве под Кзыл-Тепе он попал к нам в плен, и вместе мы выпили не один чайник чая. Вот тогда-то Бахадур-хан и поклялся, что никогда не даст ни единого выстрела по бойцам Красной Армии. Хотелось бы мне повидать его. Может, проводите?
