— Чего только не натворит человек в приступе ярости! — заговорил посол. — Если гнев оказывается сильнее разума, не жди добра! Вы можете убить и меня, и всех нас, господин полковник, но призадумайтесь: выиграет ли от этого восточная политика Великобритании? Нет, только проиграет, потому что эти выстрелы будут лишним доказательством насилия, на каком держится ваша система. Грубая сила, господин полковник, — признак политического бессилия, морального банкротства. Хорошо бы вам об этом помнить…

Снаружи послышался шум. Нигматулла-хан выскочил из шатра и тут же вернулся, таща за собою по земле Абдул-Хамида.

— Вот! — тяжело дыша, заговорил он. — Пытался сбежать…

— Нет, — неожиданно тихо и спокойно возразил Абдул-Хамид. — Просто мне необходимо было посидеть в кустах, живот схватило. Да и вообще, — продолжал он, — я ведь простой путник, политикой не занимаюсь, зачем я вам нужен?

Мне показалось, что полковник был рад предлогу отвлечься от посла. Он отошел, однако наган оставался в его руке. Теперь уже было ясно, что стрелять он не станет, но ему неудобно в такой момент вкладывать оружие в кобуру, — это нанесло бы ущерб его самолюбию.

Резко обернувшись к Абдул-Хамиду, он сказал:

— Политикой не занимаетесь? Да? Но почему тогда вы оказались с ними? — и он наганом указал на нас.

— Да они спасли меня и моих мюридов от смерти! — воскликнул Абдул-Хамид. — До последнего часа я буду благодарить господина посла, да продлит аллах его дни! — И Абдул-Хамид что-то зашептал себе под нос, видимо молитву.

— Убрать его! — приказал полковник своему нукеру Нигматулле-хану.

Тот подскочил к ахуну, схватил его за шиворот и попытался вышвырнуть, но Абдул-Хамид покинул шатер лишь после того, как выкрикнул:

— Вы еще поплатитесь, разбойники! Сам аллах покарает вас! — и неожиданно плюнул прямо в лицо полковника.

На бледных щеках вновь вспыхнули красные пятна, полковник полез за носовым платком, а выпученные от ужаса глаза Нигматуллы-хана едва не выкатились из орбит. Он бросился на ахуна и силой вытолкал его вон.

В шатре нависла тяжелая, гнетущая тишина. Я глядел на полковника, который с брезгливой гримасой долго тер платком щеку. Мне казалось, он нетерпеливо дожидается посланных вслед Ахмеду всадников. Если они вернутся ни с чем, он, быть может, так разъярится, что… Впрочем, трудно сказать, что он станет делать. Может, снова примется шантажировать и запугивать? Может, так, связанных, велит увезти нас к черту на кулички и бросить?..

Оставив нас под охраной нукеров, державших винтовки на изготовку, полковник вышел, однако перед этим посадил меня и посла спинами друг к другу, так, чтобы мы даже взглядами не могли обменяться. А когда посол все же повернул ко мне голову, долговязый нукер гаркнул:

— Буду стрелять!

Посол тихо сказал на нашем родном языке:

— Попытайся поговорить с полковником без свидетелей.

— Молчать! — рявкнул долговязый. — Если еще хоть слово услышу…

Я и сам не раз уже задумывался над тем, как бы остаться с полковником с глазу на глаз и осторожно намекнуть ему на мою связь с Эмерсоном. Я ждал, что полковник сам вызовет меня на доверительный разговор, потому что не мог же английский разведчик (а сомнений в том, что полковник — английский разведчик, давно уже не осталось) не знать, кто я такой. Но поскольку он делает вид, что просто-напросто пренебрегает моим существованием, я решил взять инициативу такого разговора на себя. Особенно сейчас, после слов Мухаммеда Вали-хана. Имя Эмерсона, как я еще надеялся, могло бы сослужить роль своеобразного пароля, единственного козыря, остававшегося в наших руках.

Полковник так долго не возвращался, что, измученный собственными раздумьями, я задремал, и из короткого счастливого забытья меня вырвали возгласы людей и цоканье подков. Вздрогнув, я открыл глаза, сколько возможно скосил их и увидел, что посол сидит все в той же позе, с низко опущенной головой.

Меж тем начало светать. Мгла в шатре постепенно рассеивалась. Снаружи доносился птичий гомон, ржание коня… Вчера в это время мы были в пути, мы были спокойны, шутили, смеялись, не подозревая об испытании, которое ожидает нас впереди. А теперь вот сидим в этом мрачном шатре, не смея даже шелохнуться и перекинуться словом, и спины наши согнуты под тяжким бременем плена. Что же принесет нам этот наступающий день? И неужели столь торжественно начавшееся путешествие оборвется здесь, в густых зарослях тамариска? Нет!..

Я гнал от себя эти мрачные мысли.

Откинулся полог, и в шатер ворвался полковник. Вид его не предвещал ничего хорошего. Подскочив к послу, он вибрирующим от ненависти голосом спросил:

— Значит, вы так и не станете писать? А? Так и не возьметесь за карандаш?

— Отчего же, — ровным, тихим голосом ответил Мухаммед Вали-хан. — Карандаш я могу взять. Но писать ничего не буду…

— Свяжите ему руки! — приказал полковник нукерам. — Он у нас заговорит как миленький! Не здесь, так в другом месте!..

— Господин полковник, — смиренно начал я, — может, вы согласились бы выслушать меня?

Полковник глянул на меня с удивлением, будто это заговорил баран.

— Вас? — презрительно ухмыльнулся он. — А собственно, зачем мне вас слушать?

— Я хотел бы поговорить с вами только вдвоем: вы и я. Впрочем, если не желаете…

— Да нет, отчего же, — сказал заинтригованный моей дерзостью полковник и тут же велел отвести посла к Нигматулле-хану, а всем остальным покинуть шатер.

От волнения у меня так перехватило горло, что я не мог вымолвить ни слова, и потому попросил полковника дать мне воды. Протянув мне пиалу, он буркнул с раздражением:

— Давай-ка поскорее, некогда мне тут с тобой лясы точить!

И я окончательно понял, что о моих отношениях с Эмерсоном этот полковник ничего не знает! Конечно, понятия не имеет, иначе не подвергал бы нас таким испытаниям.

Я решил начать не с Эмерсона, а чуть издалека:

— Куда вы намерены нас отправить?

— И это — все, ради чего ты осмелился искать со мною встречи?

— Нет, не все! — повысив голос, ответил я. — Хотел сказать еще, что вы, полковник, грубо работаете!

— Что-о-о? — От удивления и возмущения он вновь пошел красными пятнами. — Что ты сказал?

Я повторил только что сказанное еще более уверенным голосом и продолжил:

— Вы, полковник, вынудили меня раскрыть тайну, нарушить клятву, и все из-за вашей топорной, недостойной разведчика работы и истерического поведения… — Я огляделся вокруг и продолжил почти шепотом: — Вы уверены, что нас никто не слышит? (Он не ответил.) На всякий случай, подойдите, пожалуйста, поближе, я расскажу вам кое-что о себе.

Действительно ли полковник был озадачен или мне это только показалось, но, окинув меня каким-то странным взглядом, в котором были и брезгливость, и в то же время настороженность, он опять сказал:

— Да поскорее ты! Чего тянешь?

— Нет-нет, вы все-таки сядьте поближе. Не зря говорят, что в стенах водятся мышки, а у мышек есть ушки.

Он опустился около меня на колени, вытащил наган и предупредил:

— Если пойму, что ты просто стараешься выиграть время, получишь пулю в лоб, — ясно?

— Ясно, — сказал я, — только пока что вы эту штуку уберите, достанете, если понадобится, в чем я не уверен.

Полковник не стал вкладывать наган в кобуру, но слегка отодвинул его от себя. Я посмотрел прямо в его глаза и спросил:

— Вы знакомы с полковником Эмерсоном?

— Впервые слышу…

— Господин полковник! — воскликнул я. — Пора сбрасывать маску! (Он посмотрел на меня с недоумением.) С полковником Эмерсоном я встречался на Независимой полосе. Нас познакомил майор Джеймс. Может, хоть это имя вы слышали?

— Нет…

— Ну, допустим… Но я знаю их обоих. Не так давно у меня с Эмерсоном была довольно содержательная беседа — мы обсуждали план совместных действий. Что же сделали вы? Вы не только опрокинули замысел Эмерсона, но еще и упустили стратегически выгодный момент! Вы  п е р е и г р а л и! Поверив в то, что вас не распознали, поверили и в то, что действительно являетесь Степановым. Вы не почувствовали, что до поры до времени посол тоже играл роль простачка! Но, в отличие от вас, Мухаммед Вали-хан вовремя прекратил игру и проявил исключительную изобретательность и прозорливость. Так что ваша победа — мнимая, не верьте в нее! — Полковник слушал меня равнодушно, — пытаясь сделать вид, что все это нимало его не волнует, однако он так закусил крепкими зубами нижнюю губу, что она побелела. А я меж тем продолжал: — Теперь о документах. Все они были в специальной кожаной папке, опечатанной сургучом, и содержание их известно лишь послу, — никто, кроме него, к этой папке даже не приближался. Но, господин полковник, поверьте — я слишком хорошо знаю характер Мухаммеда Вали-хана: он не скажет ни слова, даже если вы привяжете его к хвосту коня и потащите по камням. Однако не сегодня-завтра папка будет вскрыта, и тогда никто, кроме меня, не сумеет ознакомиться с лежащими в ней документами, так как они написаны по-русски, а в нашей группе русским языком владею только я… — По лицу полковника я видел, что он, во всяком случае мысленно, взвешивает мои слова, не пропускает их мимо ушей. И, воодушевленный вниманием, я продолжал: — Поспешность, как известно, нужна при ловле блох, а вы, господин полковник, слишком спешите и этим лишь наносите урон своему делу. Послушайте моего совета — не чините препятствий послу, пусть себе едет, аллах с ним! Не спешите действовать, ведь перед послом — долгий путь, вы еще успеете осуществить свои намерения.