9
Встретиться с Сарваром-ханом оказалось труднее, чем я полагал. Видимо, он умышленно откладывал эту встречу, чувствуя, что им интересуются.
Принял меня его сын — Абдусатдар-хан. Я назвал себя, конечно, не подлинным именем, сказал, что привез Сарвару-хану привет от его старого друга, генерала Ахмадуллы-хана… В общем, действовал по плану, разработанному еще в Кабуле.
Генерал Ахмадулла-хан в свое время командовал военными гарнизонами в южных районах Афганистана. Он негласно сотрудничал с Сарваром-ханом и, случалось, брал его под защиту. Несколько лет назад генерала разбил паралич, и он уже не вставал с постели. Я был знаком с его сыном, управлявшим имениями отца в Джалалабаде.
Абдусатдар внимательно меня выслушал и, извинившись, удалился. Вернулся он уже с отцом: видимо, имя Ахмадуллы-хана произвело на старика впечатление.
Он вошел в комнату, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело дыша, развалился напротив меня на подстилке и долго дышал открытым ртом, словно преодолел невесть какой трудный путь. Лицо его было отекшим, щеки — пухлые, будто изнутри его рот был надут, а жидкий, весь из складок, подбородок стекал на грудь… Сарвар-хан лежал на боку, и живот его круто выпирал под черным чекменем. «Интересно, — подумал я, — сколько же весит эдакая туша?..»
Я повторил то, что уже сказал Абдусатдару-хану, после чего Сарвар-хан забросал меня вопросами — от состояния здоровья Ахмадуллы-хана до того, как относятся к Аманулле-хану сердары, ханы, муллы и ахуны… Потом он велел одному из своих нукеров подать кальян и медленно заговорил:
— Через год мне исполняется семьдесят лет. Всю жизнь я провел в седле, с винтовкой наперевес, с патронташем на поясе. Я принимал участие во многих боях и не раз был ранен. Сначала я служил эмиру Шер Али-хану, потом выступал на стороне эмира Мухаммед Якупа-хана, затем защищал эмира Абдуррахмана-хана и, наконец, сотрудничал с людьми эмира Хабибуллы-хана. И ни один из них не умел по-настоящему править Афганистаном! Каждый цеплялся за подол англичан и жил в полной от них зависимости. Почему? Да потому, что миром правят сильные. Как говорят, мир принадлежит сильному, а жареная пшеница — зубастому. Кто сильнее, тот и управляет. А есть ли в наше время народ, способный соперничать с англичанами? Вон немцы попытались сотворить чудо, а кончилось тем, что, моля о пощаде, сдались на милость победителей. Нет-нет, именно англичане — львы нашей эпохи! И кто бы ни пытался им сопротивляться, все терпели поражение!.. — Хан глубоко затянулся. — Мы слышали, что и Аманулла-хан намерен восстать против англичан. Но неужели он менее уязвим, чем был его отец? Нет! И он кончит еще хуже, чем Хабибулла-хан. Так что, я думаю, в течение месяца, не больше, его пыл поостудят, и он поскачет по дороге, проложенной еще его отцом и дедом, и будет рад всякой возможности угодить англичанам. Но пока что народ здорово страдает. Не зря говорят: дерутся соколы, а ощипанным оказывается голубь. Если начнется война, первой ее жертвой будет народ…
Мы говорили еще долго. Мне хотелось прощупать Сарвара-хана со всех сторон, но, с чего бы я ни начинал, он возвращался к своей теме: к отношениям с англичанами. Было ясно, как тесно он связал с ними свою судьбу. Этот не отступит! Таким образом, оставалось одно: применить к нему ту меру, какую недавно мы обсуждали в пещере, — похитить.
Я расстался с ним внешне очень дружески, а сам подумал: «Посмотрим, как ты запоешь, когда окажешься в каменном мешке!»
Конечно, похищение Сарвара-хана было делом очень непростым, мы отлично это понимали. Его крепость постоянно охранялась. По указанию англичан он собирал войско из своих соплеменников, и в крепости все время находились его люди. Он посылал гонцов к сердарам и ханам, с одними советовался, другим сулил всевозможные блага, третьих запугивал. Он прибегал и к обману, обещая дать коней и оружие, и к попыткам ловить людей на золотые крючки. Он спешил… Вернее, его подгоняли. Генерал Кокс и его окружение отдавали себе отчет в том, что племена и роды Независимой полосы однажды могут подняться на защиту своей чести, народный гнев перекинется на юго-восток, в сторону горных вершин и ущелий, возвышенностей и долин Индии. И, понимая это, они всеми средствами задабривали оказавшихся в их сетях ханов и сердаров.
А Сарвар-хан был одним из тех, кто давно и прочно запутался в этих сетях. В этом не было сомнений.
Пленение хана осложнялось еще и тем, что он должен был оставаться живым и невредимым. Мертвый хан никому не был нужен, потому что главное состояло в том, чтобы заставить его заговорить по-другому, запеть иные песни. И время играло здесь решающую роль, потому что запах пороха ощущался в воздухе все более отчетливо.
К операции пленения Сарвара-хана мы решили привлечь английского капитана. Он уже продемонстрировал однажды, что знает цену собственной жизни и не намерен умирать во имя блага Великобритании. С каждым часом капитан все яснее понимал, что попал в прочный капкан и сколько ни строй из себя героя, этим жизнь не спасешь. В последние дни он даже слегка разговорился, сообщил важные сведения о дислокации английских войск в Независимой полосе…
Не вдаваясь в долгие объяснения и разговоры, мы дали капитану понять, что если он поможет взять Сарвара-хана, его личная судьба изменится к лучшему. Он пробовал заговорить о полном освобождении из плена, однако такого обещания не получил. Вот если он раскроет все свои карты, тогда другое дело, тогда мы подумаем…
Мы двинулись в путь в среду. Четверо выехали еще вчера и сейчас должны были уже быть в селе Сарвара-хана. На случай, если операция, которой руководил Осман-хан, сорвется и произойдет вооруженное столкновение, эти четверо должны попытаться нанести удар в спину ханским нукерам…
Осман-хан, по сути дела, никогда не был ханом. Из своих сорока трех лет он по крайней мере половину прослужил в милиции и армии, выслушивая брюзжание английских офицеров. Он воевал на западном фронте с немцами, в Месопотамии — с турками, но выше сержанта так и не поднялся. Возможно, еще и поэтому он всем своим существом ненавидел англичан, особенно английскую военщину. Учиться ему не пришлось, и все свои знания он черпал из самой жизни. Если при нем речь заходила о литературе, науке или технике, он молча углублялся в собственные мысли. Но когда заговаривали о политике, Осман-хан мигом преображался и вступал в беседу так активно и оживленно, будто давно ожидал своей очереди.
Особенно радовало и обнадеживало меня то, что он старался вникнуть в самую суть происшедших в Афганистане перемен и был глубоко предан и благодарен эмиру Аманулле-хану. Осман-хан считал себя подданным Афганистана, однако никогда не забывал, что на протяжении многих лет ел с индийцами один и тот же хлеб, и роковая судьба Индии искренне его волновала.
Было и еще одно обстоятельство, из-за которого мы возлагали на Османа-хана большие надежды: он заслуженно слыл метким стрелком. Я и сам часто принимал участие в стрельбищах, но даже подумать не смел соперничать с Османом-ханом.
Перед тем как двинуться в путь, Осман-хан сам вывел из пещеры Жозефа, велел ему протянуть руку, поставил на ладонь коробочку спичек и, отойдя на порядочное расстояние, выстрелил из маузера. Коробочка слетела, не задев ладони англичанина, а Осман-хан, вложив маузер в деревянную кобуру, сказал:
— Понятно, господин капитан?
Так он предупредил англичанина об участи, какая может его постигнуть в случае неповиновения.
Друзья не хотели брать меня с собою, они мягко дали понять, что и без моего участия постараются выполнить задуманное, в действительности же, как я понял, просто старались уберечь меня от шальной пули. Но я не согласился. Мне очень хотелось испытать свое счастье в столь рискованной и важной операции.
И вместе со всеми я двинулся в дорогу.
Стояла лунная ночь. С чистого, безоблачного неба щедро лила свой голубой свет полная луна, но и она мало помогала нам в продвижении верхом по тропе, которая то резко устремлялась вниз, то вздымалась кверху. Приходилось спешиваться и самые опасные отрезки пути вести коней на поводу.
