По набережной, под каштанами, Базар всесветной суеты, — Блеск под искусными румянами В перл возведенной красоты.

Пересекая гладь бесцветную, Дымят суда и здесь и там, И, посягнув на высь запретную, Краснеют флаги по горам.

И в час, когда с ночными безднами Вершины смешаны в тени, Оттуда – спор с лучами звездными Ведут отельные огни.

1909

Luzern Мюльбах Меж облаков, обвивших скалы, Грозе прошедшей буйно рад, Ты вниз стремишься, одичалый, Сребристо-белый водопад.

И снизу, из окон отелей, Мы смотрим в высоту, к тебе, — Где ты, меж неподвижных елей, Своей покорствуешь судьбе.

Напитан вечными снегами На вознесенных высотах, Ты в пропасть падаешь, струями, Взметающими влажный прах,

Чтоб, о гранитные громады Разбив бушующую грудь, — Как все земные водопады, В заливе мирном потонуть.

26 августа 1909 Brienz На леднике И вы, святыни снега, обесчещены, Следами палок осквернен ледник, И чрез зияющие трещины Ведет туристов проводник.

Но лишь свернешь с дороги предназначенной, Туда, где нет дорожек и скамей, — Повеет мир, давно утраченный, Среди оснеженных камней!

Быть может, мы – уже последние, Кто дышит в Альпах прежней тишиной. Вершины царственно-соседние Одеты влажной синевой.

Парит орел над скалами точеными; Настороживши слух, стоят сурки; Объяты рамами зелеными, Синея в блеске, ледники.

Еще здесь живы замыслы Создателя, Искавшего торжественных услад, — Непогрешимого ваятеля Непостигаемых громад!

Он, протянув просторы ярко-синие, — Из черни, зелени и белизны Творил единственные линии, Свои осуществляя сны.

1909

Montenvers В итальянском храме Vulnerant omnea, ultima necat1[310] Надпись на часах Да, ранят все, последний убивает. Вам – мой привет, бесстрастные часы, Моя душа вас набожно считает!

Тот – острым жалом вдумчивой осы Язвит мечты; тот – как кинжалом режет; Тот грезы косит с быстротой косы.

Что вопли, стоны, что зубовный скрежет Пред тихим вздохом, данником часов! Боль жизни ровно, повседневно нежит.

Все – оскорбленье; дружбы лживой зов, Объятья беглые любви обманной И сочетанья надоевших слов…

Ах, многое прекрасно и желанно! Попрежнему стремлю я руки в даль И жду, как прежде, с верой неустанной.

Но с каждым днем томительней печаль, Но с каждым годом вздох тоски победней… И долгой жизни мне давно не жаль.

Клинок конца вонзай же, час последний!

1912

На могиле Ивана Коневского (8 июля 1901 г.) Я посетил твой прах, забытый и далекий, На сельском кладбище, среди простых крестов, Где ты, безвестный, спишь, как в жизни, одинокий, Любовник тишины и несказанных снов.

Ты позабыт давно друзьями и врагами, И близкие тебе давно все отошли, Но связь давнишняя не порвалась меж нами, Двух клявшихся навек – жить радостью земли!

И здесь, в стране чужой, где замки над обрывом Ревниво берегут сны отошедших дней, Где бурная река крутит своим разливом Ряды поверженных, воде врученных пней;

Где старые дубы и сумрачные вязы, Как в годы рыцарей, стоят глухой стеной; Где ночью, в синеве, всемирные алмазы Спокойно бодрствуют над юной вновь страной;

Ты мой заслышал зов, такой же, как и прежде! Я радостно воззвал, и ты шепнул: «Живи! Дыши огнем небес, верь песне и надежде, И тело сильное опять отдай любви!»

Ты мне сказал: «Я здесь, один, в лесу зеленом, Но помню, и сквозь сон, мощь бури, солнца, рек, И ветер, надо мной играя тихим кленом, Поет мне, что земля – жива, жива вовек!»

13 июля 1911 Segewold Святое ремесло Моя напасть, мое богатство, Мое святое ремесло! К. Павлова Поэт – музе Я изменял и многому и многим, Я покидал в час битвы знамена, Но день за днем твоим веленьям строгим Душа была верна.

Заслышав зов, ласкательный и властный, Я труд бросал, вставал с одра, больной, Я отрывал уста от ласки страстной, Чтоб снова быть с тобой.

В тиши нолей, под нежный шепот нивы, Овеян тенью тучек золотых, Я каждый трепет, каждый вздох счастливый Вместить стремился в стих.

Во тьме желаний, в муке сладострастья, Вверяя жизнь безумью и судьбе, Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье, Чтоб рассказать тебе!

Когда стояла смерть, в одежде черной, У ложа той, с кем слиты все мечты, Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно Все миги, все черты.

Измучен долгим искусом страданий, Лаская пальцами тугой курок, Я счастлив был, что из своих признаний Тебе сплету венок.

Не знаю, жить мне много или мало, Иду я к свету иль во мрак ночной, — Душа тебе быть верной не устала, Тебе, тебе одной!

27 ноября 1911 Родной язык Мой верный друг! мой враг коварный! Мой царь! мой раб! родной язык! Мои стихи – как дым алтарный! Как вызов яростный – мой крик!

Ты дал мечте безумной крылья, Мечту ты путами обвил, Меня спасал в часы бессилья И сокрушал избытком сил.

Как часто в тайне звуков странных И в потаенном смысле слов Я обретал напев – нежданных, Овладевавших мной стихов!

Но часто, радостью измучен Иль тихой упоен тоской, Я тщетно ждал, чтоб был созвучен С душой дрожащей – отзвук твой!

Ты ждешь, подобен великану. Я пред тобой склонен лицом. И всё ж бороться не устану Я, как Израиль с божеством!

Нет грани моему упорству. Ты – в вечности, я – в кратких днях, Но всё ж, как магу, мне покорствуй, Иль обрати безумца в прах!

Твои богатства, по наследству, Я, дерзкий, требую себе. Призыв бросаю, – ты ответствуй, Иду, – ты будь готов к борьбе!

Но, побежден иль победитель, Равно паду я пред тобой: Ты – Мститель мой, ты – мой Спаситель, Твой мир – навек моя обитель, Твой голос – небо надо мной!

31 декабря 1911 Ответ Растут дома; гудят автомобили; Фабричный дым висит на всех кустах; Аэропланы крылья расстелили В облаках.

Но прежней страстью, давней и знакомой, Дрожат людские бедные сердца, — Любовной, сожигающей истомой Без конца…

Как прежде, страшен свет дневной Дидоне, И с уст ее все та же рвется речь; Все так же должен, в скорбный час, Антоний Пасть на меч.

Так не кляните нас, что мы упрямо Лелеем песни всех былых времен, Что нами стон Катулла: «Odi et amo»[311] — Повторен!

Под томным взором балерин Дегаза, При свете электрической дуги Все так же сходятся четыре глаза, Как враги.

И в час, когда лобзанья ядовиты И два объятья – словно круг судьбы, — Все той же беспощадной Афродиты Мы – рабы!

30–31 декабря 1911 Предчувствие Во мгле, под шумный гул метели, Найду ль в горах свой путь, – иль вдруг, Скользнув, паду на дно ущелий?

Со мной венок из иммортелей, Со мной мой посох, верный друг, Во мгле, под шумный гул метели.

Ужель неправду норны пели? Ужель, пройдя и дол и луг, Скользнув, паду на дно ущелий?

Чу! на скале, у старой ели, Хохочет грозно горный дух, Во мгле, под шумный гул метели!

Ужель в тот час, как на свирели В долине запоет пастух, Скользнув, паду на дно ущелий?

Взор меркнет… руки онемели… Я выроню венок, – и вдруг, Во мгле, под шумный гул метели,

Скользнув, паду на дно ущелий.

1911

Властительные тени Зову властительные тени. А. Фет Египетский раб Я жалкий раб царя. С восхода до заката, Среди других рабов, свершаю тяжкий труд, И хлеба кус гнилой – единственная плата За слезы и за пот, за тысячи минут.

Когда порой душа отчаяньем объята, Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут, И каждый новый день товарища иль брата В могилу общую крюками волокут.

Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен; Как утренняя тень, исчезну без следа, Меня с лица земли века сотрут, как плесень;

Но не исчезнет след упорного труда, И вечность простоит, близ озера Мерида, Гробница царская, святая пирамида.

7—20 октября 1911 Моисей Пророк, чей грозный нимб ваятель Рогами поднял над челом, Вождь, полубог, законодатель, — Всё страшно в облике твоем!

Твоя судьба – чудес сплетенье, Душа – противоречий клуб. Ты щедро расточал веленья, Ты был в признаньях тайных скуп.