Я иду, иду одна Вдоль стены, укрыта тенью; Знаю: ночь посвящена Наслажденью и паденью.

Статный юноша пройдет, Щит о меч случайно брякнет, — Громче шум бегущих вод, Водопад мой не иссякнет!

Наконец, без сил, без слов, Дрожь в руках и взоры смутны, Я заслышу жданный зов — Быть подругою минутной.

Я пойду за ним, за ним В переулок опустелый, Черный плащ его, как дым, Пеплум мой, как саван белый.

Я войду к нему, к нему… О, скорей гасите свечи! Я хочу вступить во мглу. Свет померк, померкли речи.

Кто-то… где-то… чьих-то рук Слышу, знаю впечатленья. Я хочу жестоких мук, Ласк и мук без промедленья.

Набегает сумрак вновь, Сумрак с отсветом багряным, Это ль пламя? это ль кровь? Кровь, текущая по ранам?

Ночь – как тысяча веков, Ночь – как жизнь в полях за Летой. Гасну в запахе цветов, Сплю в воде, лучом согретой…

…В прорезь узкого окна Глянет утро взором белым. Прочь! оставь! – иду одна Переулком опустелым.

Сладко нежит тишина, С тишиной роднится тело, Стен воскресших белизна Оттеняет пеплум белый.

15 октября 1900 Помпеянка «Мне первым мужем был купец богатый, Вторым поэт, а третьим жалкий мим, Четвертым консул, ныне евнух пятый, Но кесарь сам меня сосватал с ним.

Меня любил империи владыка, Но мне был люб один нубийский раб, Не жду над гробом: «casta et pudica»[288] Для многих пояс мой был слишком слаб.

Но ты, мой друг, мизиец мой стыдливый! Навек, навек тебе я предана. Не верь, дитя, что женщины все лживы: Меж ними верная нашлась одна!»

Так говорила, не дыша, бледнея, Матрона Лидия, как в смутном сне, Забыв, что вся взволнована Помпея, Что над Везувием лазурь в огне.

Когда ж без сил любовники застыли И покорил их необорный сон, На город пали груды серой пыли, И город был под пеплом погребен.

Века прошли; и, как из алчной пасти, Мы вырвали былое из земли. И двое тел, как знак бессмертной страсти, Нетленными в объятиях нашли.

Поставьте выше памятник священный, Живое изваянье вечных тел, Чтоб память не угасла во вселенной О страсти, перешедшей за предел!

17 сентября 1901 Путник По беломраморным ступеням Царевна сходит в тихий сад — Понежить грудь огнем осенним, Сквозной листвой понежить взгляд.

Она аллеей к степи сходит, С ней эфиопские рабы. И солнце острый луч наводит На их лоснящиеся лбы.

Где у границ безводной степи, Замкнув предел цветов и влаг, Стоят столбы и дремлют цепи, — Царевна задержала шаг.

Лепечут пальмы; шум фонтанный Так радостен издалека, И ветер, весь благоуханный, Летит в пустыню с цветника.

Царевна смотрит в детской дрожи, В ее больших глазах – слеза. Красивый юноша-прохожий Простерся там, закрыв глаза.

На нем хитон простой и грубый, У ног дорожная клюка. Его запекшиеся губы Скривила жажда и тоска.

Зовет царевна: «Брат безвестный, Приди ко мне, сюда, сюда! Вот здесь плоды в корзине тесной, Вино и горная вода.

Я уведу тебя к фонтанам, Рабыни умастят тебя. В моем покое златотканом К тебе я припаду, любя».

И путник, взор подняв неспешно, Глядит, как царь, на дочь царя. Она – прекрасна и безгрешна, Она – как юная заря.

Но он в ответ: «Сойди за цепи, И кубок мне сама подай!» Закрыл глаза бедняк из степи. Фонтаны бьют. Лепечет рай.

Бледнеет и дрожит царевна. Лежат невольники у ног. Она растерянно и гневно Бросает кубок на песок.

Идет к дворцу аллеей сада, С ней эфиопские рабы… И смех чуть слышен за оградой, Где степь, и цепи, и столбы.

1903

Решетка Между нами частая решетка, В той тюрьме, где мы погребены. Днем лучи на ней мерцают кротко, Проходя в окно, в верху стены.

Между нами кованые брусья, Проволок меж них стальная сеть. До твоей руки не дотянусь я, — В очи только можем мы смотреть…

Тщетно ближу губы сладострастно, — Лишь железо обжигает их… Смутно вижу, в полутьме неясной, У решетки – очерк губ твоих.

И весь день, пока на темной стали Там и сям мелькает луч дневной, В содроганьях страсти и печали Упиваюсь я тобой, ты – мной!

Нас разводит сумрак. На соломе Мы лежим, уйдя в свои углы; Там томимся в сладострастной дреме, Друг о друге грезим в тайне мглы.

Но опять у роковой преграды Мы, едва затеплятся лучи. И, быть может, нет для нас отрады Слаще пытки вашей, палачи!

28 сентября 1902 У моря Когда встречалось в детстве горе Иль беспричинная печаль, — Все успокаивало море И моря ласковая даль.

Нередко на скале прибрежной Дни проводила я одна, Внимала волнам и прилежно Выглядывала тайны дна:

На водоросли любовалась, Следила ярких рыб стада… И все прозрачней мне казалась До бесконечности вода.

И где-то в глубине бездонной Я различала наконец Весь сводчатый и стоколонный Царя подводного дворец.

В блестящих залах из коралла, Где жемчугов сверкает ряд, Я, вся волнуясь, различала Подводных дев горящий взгляд.

Они ко мне тянули руки, Шептали что-то, в глубь маня, — Но замирали эти звуки, Не достигая до меня.

И знала я, что там, глубоко, Есть души, родственные мне; И я была не одинока Здесь, на палящей вышине!

Когда душе встречалось горе Иль беспричинная печаль, — Все успокаивало море И моря ласковая даль.

3 февраля 1902 Думы L’ennui de vivre…[289] Я жить устал среди людей и в днях, Устал от смены дум, желаний, вкусов, От смены истин, смены рифм в стихах. Желал бы я не быть «Валерий Брюсов». Не пред людьми – от них уйти легко, — Но пред собой, перед своим сознаньем, — Уже в былое цепь уходит далеко, Которую зовут воспоминаньем. Склонясь, иду вперед, растущий груз влача: Дней, лет, имен, восторгов и падений. Со мной мои стихи бегут, крича, Грозят мне замыслов недовершенных тени, Слепят глаза сверканья без числа (Слова из книг, истлевших в сердце-склепе), И женщин жадные тела Цепляются за звенья цепи.

О, да! вас, женщины, к себе воззвал я сам От ложа душного, из келий, с перепутий, И отдавались мы вдвоем одной минуте, И вместе мчало нас теченье по камням. Вы скованы со мной небесным, высшим браком, Как с морем воды впавших рек, Своим я вас отметил знаком, Я отдал душу вам – на миг, и тем навек. Иные умерли, иные изменили, Но все со мной, куда бы я ни шел. И я влеку по дням, клонясь как вол, Изнемогая от усилий, Могильного креста тяжелый пьедестал: Живую груду тел, которые ласкал, Которые меня ласкали и томили.

И думы… Сколько их, в одеждах золотых, Заветных дум, лелеянных с любовью, Принявших плоть и оживленных кровью!.. Я обречен вести всю бесконечность их. Есть думы тайные – и снова в детской дрожи, Закрыв лицо, я падаю во прах… Есть думы светлые, как ангел божий, Затерянные мной в холодных днях. Есть думы гордые – мои исканья бога, — Но оскверненные притворством и игрой, Есть думы-женщины, глядящие так строго, Есть думы-карлики с изогнутой спиной… Куда б я ни бежал истоптанной дорогой, Они летят, бегут, ползут – за мной!

А книги…Чистые источники услады, В которых отражен родной и близкий лик, — Учитель, друг, желанный враг, двойник — Я в вас обрел все сладости и яды! Вы были голубем в плывущий мой ковчег И принесли мне весть, как древле Ною, Что ждет меня земля, под пальмами ночлег, Что свой алтарь на камнях я построю… С какою жадностью, как тесно я приник К стоцветным стеклам, к окнам вещих книг, И увидал сквозь них просторы и сиянья, Лучей и форм безвестных сочетанья, Услышал странные, родные имена:.. И годы я стоял, безумный, у окна! Любуясь солнцами, моя душа ослепла, Лучи ее прожгли до глубины, до дна, И все мои мечты распались горстью пепла.

О, если б все забыть, быть вольным, одиноким, В торжественной тиши раскинутых полей, Идти своим путем, бесцельным и широким, Без будущих и прошлых дней. Срывать цветы, мгновенные, как маки, Впивать лучи, как первую любовь, Упасть, и умереть, и утонуть во мраке, Без горькой радости воскреснуть вновь и вновь!

1902

НАВЕТ ILLA IN ALVO[290] Ее движенья непроворны, Она ступает тяжело, Неся сосуд нерукотворный, В который небо снизошло. Святому таинству причастна И той причастностью горда, Она по-новому прекрасна, Вне вожделений, вне стыда. В ночь наслажденья, в миг объятья, Когда душа была пьяна, Свершилась истина зачатья, О чем не ведала она! В изнеможеньи и в истоме Она спала без грез, без сил, Но, как в эфирном водоеме, В ней целый мир уже почил. Ты знал ее меж содроганий И думал, что она твоя… И вот она с безвестной грани Приносит тайну бытия!