15 декабря 1914 Армянская песня[398] (Арутюн Туманьян) Джан-гюлюмы (Армянские народные песни)

1

Белый конь! Тебе ль подкова! – Роза моя, джан! джан! Родинка что чернобровой? – Цветик светлый, джан! джан! Если милой вижу взоры, – Роза моя, джан! джан! Поведу ли разговоры? – Цветик светлый, джан! джан!

2

Как у нас за домом – старый склад, – Роза моя, джан! джан! джан! Парни были – и пошли назад, – Цветик светлый, джан! джан! джан! Протянула руку и поймала, – Роза моя, джан! джан! джан! Стали все вокруг – лалы и кораллы! – Цветик светлый, джан! джан! джан!

3

Дождь прошел и просверкал, – Роза моя! джан! джан! Ивы лист поколебал, – Цветик милый! джан! джан! Вот мой братец проскакал, – Роза моя! джан! джан! Алый конь под ним играл, – Цветик милый! джан! джан!

<1916> Армянская песня (Саят-Нова, XVIII в.) Твоих грудей гранат – что меч! Самшит[399] твоих бесценен плеч! Хочу у двери милой – лечь! Там прах целую и пою.

Я, твоего атласа звук! Дай мне испить из чаши рук, Молю целенья в смене мук, Люблю, ревную и пою!

Я не садовник в эту ночь, Как тайну сада превозмочь? О – соловей, где роза? «Прочь!»— Шипу скажу я и пою.

Ты – песня! И слова звучат! Ты – гимн! И я молиться рад! Саят-Новы ты – светлый сад! Вот я тоскую и пою.

Армянская песня (Саят-Нова, XVIII в.) Я в жизни вздоха не издам, доколе джан[400] ты для меня! Наполненный живой водой златой пинджан[401] ты для меня! Я сяду, ты мне бросишь тень, в пустыне – стан ты для меня! Узнав мой грех, меня убей: султан и хан ты для меня!

Ты вся – чинарный кипарис; твое лицо – пранги-атлас;[402] Язык твой – сахар, мед – уста, а зубы – жемчуг и алмаз; Твой взор – эмалевый сосуд, где жемчуг, изумруд, топаз. Ты – бриллиант! бесценный лал индийских стран ты для меня!

Как мне печаль перенести? иль сердце стало как утес? Ах! я рассудок потерял! в кровь обратились токи слез! Ты – новый сад, и в том саду, за тыном из роскошных роз Позволь мне над тобой порхать: краса полян ты для меня!

Любовью опьянен, не сплю, но сердце спит, тобой полно: Всем миром пусть пресыщен мир, но алчет лишь тебя оно! С чем, милая, сравню тебя? – Все, все исчерпано давно. Конь-Раш[403] из огненных зыбей, степная лань ты для меня!

Поговори со мной хоть миг, будь – милая Саят-Новы! Ты блеском озаряешь мир, ты солнцу – щит средь синевы! Ты – лилия долин, и ты – цветок багряный среди травы: Гвоздика, роза, сусамбар[404] и майоран ты для меня!

<1916> Армянская песня любви (Степаннос, XVII в.) Нежная! милая! злая! скажи, Черные очи, яр![405] черные очи! Что, хоть бы раз, не придешь ты ко мне В сумраке ночи, яр! в сумраке ночи!

Много тоски я и слез перенес, Полон любови, яр! полон любови! Лоб у тебя белоснежен, дугой Черные брови, яр! черные брови!

Взоры твои – словно море! а я — Кормщик несчастный, яр! кормщик несчастный! Вот я в тревоге путей не найду К пристани ясной, яр! к пристани ясной!

Ночью и днем утомленных очей Я не смыкаю, яр! я не смыкаю. Выслушай, злая! тебя, как твой раб, Я умоляю, яр! я умоляю!

Все говорят ты – целитель души… Вылечи раны, яр! вылечи раны! Больше не в силах я этот сносить Пламень багряный, яр! пламень багряный!

Ночью и днем, от любви, все – к тебе, В горести слез я, яр! в горести слез я! Злая, подумай: не камень же я! Что перенес я, яр! что перенес я!

Сна не найти мне, напрасно хочу Сном позабыться, яр! сном позабыться! Плача, брожу и назад прихожу — Снова томиться, яр! снова томиться!

Ночью и днем от тоски по тебе Горько вздыхаю, яр! горько вздыхаю! Имя твое порываюсь назвать, — И замолкаю, яр! я замолкаю!

Более скрытно я жить не могу, Произнесу я, яр! произнесу я!. Злая, подумай: не камень же я! Гибну, тоскуя, яр! гибну, тоскуя!

Ах, Степаннос! думал ты, что умен, — Все же другим занялся ты, как видно! Бога оставил и девой пленен… Будет на Страшном суде тебе стыдно!

<1916> Японские танки и хай-кай[406]

Треугольник Я, еле качая веревки, в синели не различая синих тонов и милой головки летаю в просторе, крылатый как птица, меж лиловых кустов! но в заманчивом взоре, знаю, блещет, алея, зарница! и я счастлив ею без слов!

1918

Терем мечты (Повторные рифмы.) Как девушки скрывались в терем, где в окнах пестрая слюда, В Мечте, где вечный май не вянет, мы затворились навсегда.

Свою судьбу мы прошлым мерим: как в темном омуте вода, Оно влечет, оно туманит, и ложь дневная нам чужда!

Пусть за окном голодным зверем рычит вседневная вражда: Укор минутный нас не ранит, — упреков минет череда!

Давно утрачен счет потерям, но воля, как клинок, тверда, И ум спокойно делом занят в святой обители труда.

Мы пред людьми не лицемерим, мы говорим: «Пускай сюда Судьи взор беспристрастный взглянет, но – прочь, случайная орда!

Мы правду слов удостоверим пред ликом высшего суда, И торжество для нас настанет, когда придут его года!

Мы притязаний не умерим! Исчезнут тени без следа, Но свет встающий не обманет, и нам заря ответит: «Да!»

Мы ждем ее, мы ждем и верим, что в тот священный час, когда Во мрак все призрачное канет, — наш образ вспыхнет, как звезда!

20 марта 1918 Вечеровое свидание (Бесконечное рондо) Наступают мгновенья желанной прохлады, Протянулась вечерняя тишь над водой, Улыбнулись тихонько любовные взгляды Белых звезд, в высоте замерцавших чредой,

Протянулась вечерняя тишь: над водой Закрываются набожно чашечки лилий; Белых звезд, в высоте замерцавших чредой, Золотые лучи в полумгле зарябили.

Закрываются набожно» чашечки лилий… Пусть закроются робко дневные мечты! Золотые лучи в полумгле зарябили, Изменяя волшебный покой темноты.

«Пусть закроются робко дневные мечты!» Зароптал ветерок, пробегая по ивам, Изменяя волшебный покой темноты… Отдаюсь ожиданьям блаженно-пугливым.

Зароптал ветерок, пробегая по ивам, Чу! шепнул еле слышно, как сдержанный зов… Отдаюсь ожиданьям волшебно-пугливым В изумрудном шатре из прозрачных листков.

Кто шепнул еле слышно, как сдержанный зов! «Наступили мгновенья желанной прохлады!» – В изумрудном шатре из прозрачных листков Улыбнулись тихонько любовные взгляды!

<1918> Вечерний пан[407] (Строфы) Итак, это – сон…[408] (Строфы) Городская весна… (Строфы,) Городская весна подошла, растопила Серый снег, побежали упрямо ручьи; Солнце, утром, кресты колоколен слепило; Утром криком встречали тепло воробьи. Утреню года Служит природа: С каждой крыши незримые брызжут кропила. Шум колес неумолчно поет ектеньи.

Вот и солнце выходит, священник всемирный, Ризы – пурпур и золото; крест из огня. Храм все небо; торжественен купол сапфирный, Вместо бледных лампад – светы яркие дня, Хоры содружных Тучек жемчужных, Как на клиросах, в бездне лазури эфирной Петь готовы псалом восходящего дня!

Лед расколот, лежит, грубо-темная груда; Мечет грязью авто, режет лужи трамвай; Гулы, топоты, выкрики, говоры люда. Там гудок, там звонок, ржанье, щелканье, лай… Но, в этом шуме Бедных безумий, Еле слышным журчаньем приветствуя чудо, Песнь ручьев говорит, что приблизился Май!

1–2 марта 1918 Закатная алость (Строфы) Закатная алость пылала, Рубиновый вихрь из огня Вращал ярко-красные жала. И пурпурных туч опахала Казались над рдяностью зала, Над пламенным абрисом Дня.

Враги обступили Титана, В порфире разодранной, День Сверкал, огнезарно-багряный… Но облик пунцово-румяный Мрачили, синея, туманы И мглой фиолетовой – тень.

Там плавились жарко металлы, — Над золотом чермная медь; Как дождь, гиацинты и лалы Спадали, лучась, на кораллы… Но в глубь раскаленной Валгаллы Все шло – лиловеть, догореть.

Взрастали багровые злаки, Блистая под цвет кумача; Пионы, и розы, и маки Вжигали червонные знаки… Но таяли в вишневом мраке, Оранжевый отсвет влача.

Сдавались рудые палаты: Тускнел позлащенный багрец; Желтели шафраном гранаты; Малиновый свет – в розоватый Входил… и червленые латы Сронил окровавленный жрец.