9 января 1918 Веретена (Пеон третий) Застонали, зазвенели золотые веретена, В опьяняющем сплетеньи упоительного звона. Расстилается свободно вырастающая ткань… Успокоенное сердце! волноваться перестань!
Это – парки. Неуклонно неустанными руками Довершают начатое бесконечными веками: Что назначено, то будет! исполняется закон Под звенящее жужжанье вдохновенных веретен!
1918
Буря с берега (Пеон третий) Перекидываемые, опрокидываемые, Разозлились, разбесились белоусые угри. Вниз отбрасываемые, кверху вскидываемые, Расплетались и сплетались, от зари и до зари.
Змеи вздрагивающие, змеи взвизгивающие, Что за пляску, что за сказку вы затеяли во мгле? Мглами взвихриваемыми путь забрызгивающие, Вы закрыли, заслонили все фарватеры к земле.
Тьмами всасывающими опоясываемые, Заметались, затерялись в океане корабли, С неудерживаемостью перебрасываемые, Водозмеи, огнезмеи их в пучину завлекли.
Чем обманываете вы? не стремительностями ли Изгибаний, извинений длинно-вытянутых тел? И заласкиваете вы не медлительностями ли Ласк пьянящих, уводящих в неизведанный предел?
24 декабря 1914 На причале (Ритмы 4-стопного ямба) Удерживаемый причалом, Не примиряется челнок Ни с буреломом одичалым, Ни с вытянутостью осок.
Челн рвет узлы: вдруг режет, взброшен, Сеть лилий, никнет, полн воды, Гнет тростники; вдруг прочь, непрошен, Летит, – стал, словно вкован в льды…
И прыгнул вновь; вновь, дик, безумен, Канат натягивает… Но Ветер свирепствует, безумен… Что суждено, то суждено!
Веревки перервались с треском. Миг, – челн в просторе водяном! Вот он, под беспощадным блеском Небес, уже плывет вверх дном.
1918
Уединенный остров (Женская цесура в 6-стопном ямбе) Уединенный остров, чуть заметный в море, Я неуклонно выбрал, – золотой приют, Чтоб утаить в пустыне и мечты и горе И совершить свободно над собой свой суд.
Немного пальм качалось над песком прибрежий: Кустарник рос по склонам, искривлен и сер; Но веял ветер с юга, просоленный, свежий, Вдали, в горах, прельщала тишина пещер.
Я с корабля на берег был доставлен в лодке; Как с мертвецом, прощались моряки со мной, Казались в миг разлуки голоса их кротки, И каждый стал как будто для меня – иной.
Над палубой взметнулось колыханье дыма, Над голубым простором прозвучал свисток… И вот судно помчалось вдаль невозвратимо, И на косе песчаной был я одинок!
О, как я страстно жаждал рокового мига, Мечтал все путы жизни навсегда порвать… Теперь природа вскрыта, как большая книга: Леса на скалах, небо и морская гладь…
Но почему так страшен этот миг разлуки? Иль я глубоко знаю, что напрасно жду? Изменятся лишь краски, ароматы, звуки, Но и в пустыне буду, как в толпе, – в аду!
16 марта 1918 Восход луны[354] (Ритмы 4-стопного хорея) Алтарь страсти (7-стопные хореи и др. ритмы)
1
Любовь и страсть – несовместимы. Кто любит, тот любовью пьян. Он не действительность, а мнимый Мир видит сквозь цветной туман. Он близости, а не сближений С любимой ищет; в жданный миг Не размеряет он движений По указанью мудрых книг; И все равно ему, чем страсти Последний трепет побежден: У темных чувств он сам во власти, Но ими не владеет он. То нежность, то восторг, то ревность Его смущают и томят, И сладострастья, во вседневность Превращены, теряют яд.
2
Истинное сладострастие – самодержавно, Как искусство, как религия, как тайный смысл Вечного стремленья к истине, единой, главной, Опирающейся в глубине на правду числ.
Сладострастие не признает ни в чем раздела. Ни любовь, ни сострадание, ни красота, Не должно ничто соперничать с порывом тела: В нем одном на миг – вся глубина, вся высота!
Дивное многообразие жрецу открыто, Если чувства все сумеет он перебороть; Свят от вечности алтарь страстей, и Афродита Божеским названием святит поныне плоть.
Но святыню сладострастия ищи не только В наслаждении сплетенных рук и сжатых губ; Пусть объятий триста тридцать три и дважды столько— Их восторг – мгновенен, призрачен и слишком груб!
Истинное сладострастие – за гранью чувства, В мигах ласк изменчивых всегда искажено, Как религия, как смысл наук и как искусство, В сфере вечных мировых идей царит оно!
3
Как музыка – не эти звуки, Не этот или тот напев, Мотив тоски, мотив разлуки, Хор юношей, детей и дев; И не – симфония, соната, Романс иль опера, – не то, Что композитором когда-то В гармонию из нот влито! Как, в музыке, – все исполненья, Рояль, песнь, скрипка и орган, Лишь – отраженья, приближенья, Лишь – созерцанья сквозь туман — Неведомых, непостижимых Напевов, слышанных в тиши, В минуты грез неповторимых Не слухом тела, но души; Так, в сладострастьи, все земное — Лишь отблеск страсти неземной, И все дневное, все ночное, Лобзанья, нега, томный зной, Сближенья, ласки, быстрый трепет Объятий гибких формы все, — Все это – только слабый лепет, Хотящий подражать грозе! Искусство гейш и одалисок, И баядерок и гетер, Все это – только бледный список, Как звук пред музыкою сфер!
4
Страсть, святыня вечная, Страсть, священный зов, Ты – связь бесконечная Зиждемых миров!
Страсть животворящая, Древний жезл чудес, Нас во мгле роднящая С глубями небес, Ты – всегда божественна, Дивна – каждый час, Ты – во всех тождественна, В ангелах и в пас!
Сила неизменная В сменах мировых, — Держится вселенная Властью уз твоих!
Страсть, мечту очисти нам! На своем пути Нас вселенским истинам Тайно причасти!
8 апреля 1918 Из мениппей Варрона (Ямбический триметр) Внезапно ночью, близко от полуночи, Когда прозрачный воздух теплый пламенно Далеко в небе хоры звезд показывал, — Равно холодным кровом тучи зыбкие Златую бездну в небесах задернули, Струя на смертных воду подземельную И с хладной оси ветры вдруг низринулись, Неистовые порожденья Севера, Неся с собою ветки, крыши, остовы… И мы, бедняги слабые, как аисты, Чьи крылья пламень молньями зубчатыми Спалил, упали на землю в унынии.
<1917?> В условный час (Ионический диметр) «Приходи!» – страстно мечта стонет, Но его ль тайный призыв – тронет! Как ответ, ива чело клонит.
Тишина; речка внизу плачет; Миновал избранный час… Значит, — Для тебя горестный круг начат!
Суждено всем испытать то же: Пережить сладкие дни дрожи, Исчерпать страсть на ночном ложе,
А потом – горечь разлук, вскоре Наблюдать скорбь в дорогом взоре И испить, все до конца, горе!
Пред тобой черная здесь веха, Ты зовешь, плачешь… на плач эхо Прозвенит легкой волной смеха,
Лишь с тобой речка внизу плачет. Роковой час миновал, значит, — Для тебя горестный круг начат.
1918
Из песен Сапфо[355] (Античные ритмы) Из Венка[356] (Дактиле-хореические дистиха) В духе латинской антологии[357] (Гендикасиллабы) Памятник (1-й асклепиадов стих Горация) Вековечной воздвиг меди я памятник, Выше он пирамид царских строения, Ни снедающий дождь, как и бессильный ветр, Не разрушат его ввек, ни бесчисленных Ряд идущих годов или бег времени. Нет, не весь я умру, большая часть меня Либитины уйдет; славой посмертною Возрастать мне, пока по Капитолию Жрец верховный ведет деву безмолвную. Буду назван, где мчит Авфид неистовый И где бедный водой Давн был над сельскими Племенами царем, из ничего могущ. Первым я перевел песни Эолии На Италийский лад. Гордость заслуженно Утверди и мою голову Дельфийским Благосклонно венчай лавром, Мельпомена.
<1912–1918> Рок (Гексаметры Авсония) Все непрочное в мире родит, и ведет, и крушит Рок, Рок, неверный и зыбкий, но манит нас льстивых надежд рой, Рой, что с нами всю жизнь, и с кем разлучит нас одна смерть, Смерть ненасытная, кою адская кроет в свой мрак ночь. Ночь в свой черед умирает, едва воссияет златой свет, Свет, этот дар богов, пред кем впереди предлетит Феб, Феб, от кого не укрылся с Кипридой одетый в доспех Марс, Марс, что рожден без отца; его чтит фракийцев слепой род, Род проклятый мужей, что свой в преступлениях зрит долг, Долг убивать, как жертву, людей; таков той страны нрав, — Нрав свирепых племен, что законов признать не хотят власть. Власть, что в мире возникла из вечных природы людской прав, Прав благочестия дщерей, прав, где сказался богов ум, Ум этот чувством небесным кропит достойный того дух, Д|ух подобие мира, всей жизни начало, упор, мощь, Мощь, бессильная, впрочем: затем, что все – шутка, ничто все!
