14 февраля 1921
*
Дни для меня незамысловатые фокусы, В них стройность математического уравнения. Пусть звездятся по водам безжизненные лилий, Но и ало пылают бесстыдные крокусы. Лишь взвихренный атом космической пыли я, Но тем не менее Эти прожитые годы (Точка в вечности вечной природы) Так же полны значения, Как f (x, у) = 0. Богомольно сгибало страдание страсти, К золотым островам уводили наркотики, Гулы борьбы оглушали симфонией, В безмерные дали Провал разверзали, Шелестя сцепленьями слов, библиотеки. Но с горькой иронией, Анализируя Переменные мигов и лет, Вижу, что миру я Был кем-то назначен, Как назначены эллипсы солнц и планет. И когда, умиленным безумьем охвачен Иль кротко покорен судьбе, Я целую чье-то дрожащее веко, Это – к формуле некой Добавляю я «а» или «b».
26 февраля 1921
*
Еще раз, может быть, в последний, Дороги выбор мне дарован, На высях жизни, здесь, где воздух Прозрачной ясностью окован, Где жуть волшебной, заповедней, Где часто на порфирных скалах В сны без надежд проснуться – роздых Склоняет путников усталых.
Высок бесстрастно купол синий, Внизу, как змей извивы, тучи, Под ними грива острых сосен, Чу! водопад с соседней кручи… Я ль не над миром, на вершине? И ропщет ветер с лживой лаской; Усни! Довольно зим и весен, Путь завершен, стань вечной сказкой!
Не верю! Посох мой не сломан, И тропы вьют к иным высотам, Чрез новый лог, былых – огромней, Где шумен пчел разлет по сотам, Где легких птиц певучий гомон, Где высь безмерней, даль бескрайней, Где, может быть, припасть дано мне К твоей, Любовь, предельной тайне!
28 февраля 1921
*
В священной бездне мглы архангел мне предстал, В его зрачках сверкал карбункул и опал. И вестник вечности сказал мне строго: «Следуй!» Я встал и шел за ним. Все стало сродно бреду. Мы понеслись, как вихрь, меж огненных светил, Внизу, у ног, желтел водой священный Нил, Где ныне барка Ра уже не гнет папирус; Потом меж гибких пальм Ганг многоводный вырос Но спал на берегу осмеянный факир; Мелькнул тот кругозор, где буйный триумвир Бежал от Августа, в бою палим любовью; И арки, давшие мечту средневековью, Веселье, что творил свободный Рафаэль, Конкистадоров гром и вдохновенный хмель, Маркиз нарядных сон, под звуки менуэта, Когда была вся жизнь беспечностью одета; Кровавый блеск, где был нож гильотин взнесен, Твой пламенный пожар меж битв, Наполеон, Разгары новых войн и мятежей, стихии, Зажегшие векам огни Ресеферии.
Все в диком хаосе взметалось подо мной, И голос слышал я, катившийся волной: «Внемли! Изведал я все таинства Изиды, И то, как, бросив храм разящей Артемиды, Бежали эллины туда, где деял чары Вакх; Как возбуждал вражду в квиритах смелый Гракх, Как с гибеллинами боролись яро гвельфы В лесах, где при луне играли резво эльфы; Как, океан браздя, Колумб едва не сгиб, Как молча созерцал аутодафе Филипп, И был Эскуриал весь дымами окутан, Как в яблоке закон миров провидел Ньютон И в лагере постиг сознанья смысл Декарт. Как в дождевой апрель (по-старому – был март), В светлице, где сидел недавно сторож царский, Стихам Гюго внимал с улыбкой Луначарский».
Внимая, я дрожал, а вестник мне: «Гляди!» И хартии тогда раскрылись впереди. Гласила первая: я – истина Биона, Чрез меру – ничего! вот правило закона! Вторая: не забудь – я мыслю, ergo sum[346]. Но слишком много слов запутают и ум. А третья: сам Гюго сказал: мне рек Всевышний — Искусство в том, чтоб все зачеркивать, что лишне.
3 апреля 1921
*
Эй, рабочие мира! ложь – все то сладкопенье! Держите к ружьям примкнуты штыки! Лишь в день, когда лопнет земное терпенье, С ним цепь милитаризма разлетится в куски.
Чем орды гудели, даль тряся, при Саргоне, Чем ухали пушки под топот Аттил, — Нам вчера звенело с аппаратов Маркони, Сегодня говор газет подхватил.
И бои, где за греком стоит англичанин, — Перезвон под набатом исторических дат: Что и сотый век на земле не причален И к войне против войн вызван красный солдат.
Сентябрь 1922 А. К. Глазунову Слава – властителю звуков! творцу вдохновенному — слава! Звуками нас ты прославил, мы звуками славного славим!
Стелется вольное Море; раскинулся Лес на раздольи; Веет Весна по просторам; по Волге плывет Стенька Разин; Чу! Трубадура припевы; чу! стук костяков, – Пляска Смерти; Нет, то Мазурка топочет! нет, это – Славянская Свадьба! Западный марш, честь Чикаго… Причудливость Грез о Востоке… Радостен взлет Саломеи; но Песня Судьбы беспощадна.
Звуками мир ты прославил, мы звуками славного славим! Слава – властителю звуков, творцу вдохновенному — слава!
12 октября 1922
*
Странствующий рыцарь, Дон Кихот! Чуден был, был вдумчив твой приход. Двадцать пять столетий ждали мы; Вдруг пробил Сервантес толщу тьмы. С толстым Санчо Панса на осле, Тощий, ты поехал по земле Из родной Ламанчи вдаль и вдаль. Ты поныне едешь, и едва ль Ехать перестанешь где-нибудь. Странствующий рыцарь, здесь побудь!
<1922>
*
Быть может, у египетских жрецов Учился ты; кой-что познал, быть может, Из тайн халдейских; споры в синагогах Ты слушал; в строки Библии вникал И много думал о вопросах вечных. Твой ум был остр, но тесен кругозор И замкнут гранью тесной Палестины. Тир и Сидон, с их роскошью увядшей, Тебе казались образцом богатств, Лишь по бродячим греческим купцам Ты знал Элладу, глух к стихам Гомера, К виденьям Фидия, к мечтам Платона; Рим – по солдатам, что привел Пилат, Да по монетам, где представлен «Кесарь». Шел грозный век, империя творилась, В горниле римском плавились культуры, А ты в глуши своих родных пустынь, Сын плотника, в затишьи Назарета, Мечтал восстать учителем земли…
Земли?.. быть может… может быть, и нет. Как разгадать мечты твои в пустыне, Где Дьяволом ты искушаем был! Ты вышел как соперник Иоанна, Чтоб скромно поучать родной народ. Но рыбаки со скал Генисаретских, — Простой и грубый, неученый люд, — Твоим словам восторженно дивились И ужасались мудрости твоей. Ты их учил – и представал пророком; Ты исцелял – казался чудотворцем, И вот, успехом легким опьянен, — Сначала тайно, после все открытей, Ты дерзко объявлял себя Мессией, И рыбаки поверили тебе… Свою мечту запечатлел ты смертью, Как тысячи пророков, и пошла Молва глухая о тебе по свету… И все бы кончилось глухой молвой.
<1922>
*
Люблю в закатном замираньи Луча, над блестками зыбей, На миг немое трепетанье Пугливых, сизых голубей;
Они в предчувствии утраты Дня, осенявшего их дрожь, Скользят, – и вот уже трикраты Я прошептал: «Снов не тревожь!»
Те сны! как паутинной нитью Они над памятью давно, Кружась, легли, и по наитью Я сам вертел веретено.
Вот черный волос, вот багряный, Зеленый, синий… света сны! В клубке дыханья нитей пряны, И ими полночи пьяны.
Но здесь, у плахи солнца! в силах Еще я крикнуть вслух: убей! Чтоб глубь дрожанья отразила Пугливых сизых голубей.
17 января 1923 Ультиматум весны Каждогодно все так же, из миллионолетия в новые, В срочный день объявляет весна ультиматум, Под широтами дальними на время основывая Царство, где оборона отдана ароматам.
И поэты все так же, новаторы и старые, Клянутся, что не могут «устоять при встрече», И церемониймейстер, с мебели бархат снега спарывая, Расстилает парчу зелени вдоль поречий.
Каждое эхо, напролет не сутки ли, Слушает клятвы возобновленных влюбленных, Даже, глядя на город, в каменной сутолоке Око синего неба становится ослепленным.
В этот век – черед мой; по жребию назначенный, Должен я отмечать маятник мая, {Повторять} в строфах, где переиначены, Может быть, славословья Атлантиды и Майи.
Служить не стыдясь Весне, ее величеству, Слагаю вновь, мимоходом, в миллионолетиях – году, С травами, зеленью, небом, со всем, что приличествует Придворному поэту, – очередную оду.
28 марта 1923 Республика последних снов Республика последних снов на грани, Где шелест нив и шум лесной к пустыне Приносят гул надбрежных обмираний!
Предельные, где скат песков, святыни! Убогий храм, прямь пальмовой колонны, И нить бойниц, в простом, но тесном тыне.
