Вверх или вниз, но путь идет, Он с каждым шагом – безысходной… Но все равно! вперед, вперед, Поем и в недрах преисподней!
1916
Лев и свинья Басня по Ф. Достоевскому Однажды Лев Свинью обидел, Да так, что целый лес ее позор увидел. Придя в великий гнев, Свинья донельзя расхрабрилась (Известно, что и гнев порой мутит, как хмель), За оскорбление отметить решилась И вызвала владыку на дуэль. Однако, возвратясь к родным пенатам, Задумалась Свинья И, страха не тая, Расхрюкалась пред умным братом: «Ах, братец, вот – попала я в беду! Ты знаешь Льва суровый норов! Уж лучше я куда-нибудь уйду!» Но Боров (Он был писатель, с едкостью пера) В ответ ей: «Погоди, сестра! К чему бежать так прямо? Поблизости помойная есть яма: Получше вываляйся в ней, А после выходи на бой с царем зверей». Свинья послушалась совета. Помоями вонючими кругом Вся облепилась до рассвета И так предстала пред врагом. Свидетелями беспримерной брани Был полон лес и ближний дол. И вот явился Лев, как обещал заране, — Пришел, понюхал и ушел… И долго после свиньи все вопили: «Лев струсил! мы-де победили!»
Так иногда завзятый полемист К газетному нас требует барьеру, Но трудно Льва не следовать примеру, Когда противник наш уж чересчур нечист!
<1916>
*
Иногда хорошо и отрадно Знать, что сжали четыре стены Жизнь твою, с ее пылкостью жадной, И твои, слишком буйные, сны.
За окном – тот же город стозвонный, — Спешный бег неумолчных авто, Но к тебе, в твой покой потаенный, Не проникнет бесцельно никто.
Как утес, весь и в пене и в шуме, Неподвижен, и строг, и высок, — Ты, в приюте свободных раздумий, В самой ярости толп, – одинок.
Светы полдня, полночные тени, Ряд мечтами обвитых часов… И скользят вереницы видений, Лики бывших и жданных годов.
Это – памяти путь беспредельный, Это – встреча всех тех, кто ушли, Это – бред беспечально-бесцельный О палящем восторге земли.
И спокойных раздумий зарницы Озаряют крутящийся сон; Совесть судит; заплаканы лица; Знаю: кто-то без слов осужден.
Кто-то… Может быть, я… Ну так что же! Это час пересмотра годин. Как тебе благодарен я, боже, Что на время – в тюрьме и один!
1916
Лечебница доктора Постникова Молитва Отче! полмира объемлешь ты тенью, Звезды ведешь и луну в небесах, Даруй покой моему утомленью, Дай успокоиться в сладостных снах.
Се – отрекаюсь от помыслов злобных, Се – осуждаю все, в чем погрешил. Дай мне во снах, тихой смерти подобных, Ведать покой безмятежный могил.
Злое видение ложа да минет, Да не предстанет мне облик в крови. В час же, когда светы первые кинет Солнце Твое, – Ты меня оживи!
1916 *
В круженьи жизни многошумной, В водовороте наших дел, Я – ваш! и этот мир безумный — Мной вольно избранный удел. Люблю призывы телефонов, Истлевшей проволоки блеск, И над рекой гудков и звонов Пропеллера внезапный треск; Люблю я ослепленье сцены И ресторанный пьяный свет, Все эти вспышки, эти смены Победно наступивших лет… Люблю… Но что же сердце ранит, Когда я вижу чаши роз, Когда мечту, как сон, туманит Над речкой свежий сенокос? Зачем душа томленьем сжата Здесь на отлогом берегу, Когда вдали сереет хата И стадо бродит на лугу? Зачем так сладко в темной роще, Где ландыш мраморный расцвел, Где мыслям легче, думам проще, Едва под сень ее вошел? Кляните! прошлое мне мило, Природа родины – близка… Пусть скоро скажут: «Это было!» — Люблю отшедшие века! Гряди, что будет! Водопадом Былую жизнь нещадно смой! С неведомым пойду я рядом, Но прошлый мир – он мой! он мой!
1916 *
Рдяность померкла за очерком гор, Красок развеялся пестрый укор, Все безразлично – восторг и позор… В мире встречает уверенный взор Только провалы да звездный узор,
Рано взлюбил я, люблю до сих пор Строй беспредельных, незримых опор, Держащих строго безмерный собор; Мир беспросветен – как сумрачный бор, Звезды-миры смотрят с неба в упор.
Чу! запевает невидимый хор, Дарохранитель десную простер… Mori[342]. To Роком решается спор… Горе, что утра багряный костер Бросит румянец на черный простор!
1916 *
Закат ударил в окна красные И, как по клавишам стуча, Запел свои напевы страстные; А ветер с буйством скрипача Уже мелодии ненастные Готовил, ветвями стуча.
Симфония тоски и золота, Огней и звуков слитый хор, Казалась в миг иной расколота: И такт, с певцом вступая в спор, Выстукивал ударом молота Незримый мощный дирижер.
То вал стучал в углы прибрежные, Ломая скалы, дик и пьян; И всё: заката звуки нежные, Сверканье ветра, и фонтан, Лепечущий рассказы снежные, Крыл гулким стуком Океан!
<Декабрь> 1916 Баллада Горит свод неба, ярко-синий; Штиль по морю провел черты; Как тушь, чернеют кроны пиний; Дыша в лицо, цветут цветы; Вас кроют плющ и сеть глициний, Но луч проходит в тень светло. Жгла вас любовь, желанье жгло… Ты пал ли ниц, жрец, пред святыней?
Вы, вновь вдвоем, глухой пустыней Шли – в глуби черной пустоты; Месила мгла узоры линий; Рвал ветер шаткие кусты. Пусть горек шепот. Ты с гордыней На глас ответил: «Все прошло!..» Потом, один, подъяв чело, Упал ты ниц, жрец, пред святыней?
Б саду блестит на ветках иней, Льды дремлют в грезах чистоты. Ряд фолиантов; Кант и Плиний; Узоры цифр; бумаг листы… Пусть день за днем – ряд строгих скиний, Мысль ширит мощное крыло… Познав, что есть, что быть могло, Ты ниц упал, жрец, пред святыней?
Восторгов миг и миг уныний! — Вас вяжут в круг одной мечты! Всё – прах. Одно лишь важно: ты Упал ли ниц, жрец, пред святыней?
1916
Вечерние пеоны По широкому простору предвечерней синевы Засияли, заблистали начертания созвездий, И росинки задрожали по извилинам травы Под зелеными огнями на задвинутом разъезде.
Ты мелькнула, проскользнула, подошла и замерла… И я видел, в полусвете, ослепительном и белом, Как тревожно, осторожно ты поникла и легла На протянутые рельсы странно вытянутым телом.
Все дышало, опьянялось наступлением весны Под магическим мерцаньем углубленного простора, Но роптанье нарушало неподвижность тишины, И зловеще возвышались разветвленья семафора.
И вонзался, и впивался неисчисленностью жал, Доходя из отдаленья, ровно-вымеренный грохот, Словно где-то, в океане, океан зарокотал, Словно демоны сдавили свой невыдержанный хохот.
И два глаза, вырастая, словно молнии, прожгли, И два глаза словно душу перерезали с разбега… А Медведица сияла, непорочная, вдали, И травинок трепетала опьянительная нега.
Римляне в Китае 166 г. Н. А Все улицы полны народом, Бегут и торговцы и воины… Лишь там, где дворец, перед входом Прибои толпы успокоены.
В столице Срединного Царства Прибывших из-за моря чествуют. Со свитой послы государства Далекого медленно шествуют.
Вдоль лестниц до самой вершины Сверкают стоцветные фонарики; Стоят наверху мандарины, Качая почетные шарики;
По стенам – дракон над драконом, Причудливо свитые в кольчики; Смеются серебряным звоном Из всех уголков колокольчики;
Там – золото, перлы, алмазы; Там – лики, страшнее, чем фурии; И высятся странные вазы, Роскошней, чем вазы Этрурии.
Послы, величавы и строги, Приблизились к трону заветному; Их длинные белые тоги Блистают меж блеска стоцветного…
<1916>
*
В том сером доме, в этом переулке, Когда мне было двенадцать лет, Мы играли, по воскресеньям, в жмурки: Две девочки, я и хмурый кадет. Нам было по-детски весело; Когда же сумрак разливал свою муть, Мы в старые кресла, — Отдохнуть, — Садились по двое: Я и Манечка, Он и Танечка, — Создание кроткое… И мы в темноте целовались… Какой анализ Сумеет решить: Можно ли в двенадцать лет – любить? В тихом свете Белеет окно. И, быть может, другие дети Там играют, как мы – давно! И поцелуи, Как струи Тысячелетий, Плывут, Обращаясь во всплески Минут… До последних им плыть мгновений Земли… За окном, к занавеске, Вот две тени Подошли.
