1913
Москва
*
Как из коры точит желтеющую камедь, В Аравии, согбенный ствол, Так медленно точит измученная память Воспоминанья благ и зол.
Но меж всех обликов, что, плача и ревнуя, Моя мечта навеки избрала, — Воспоминание святого поцелуя, Что девушка, вся в черном, мне дала.
Был пуст туманный порт, весь мир как будто вымер; Колеблемый в береговой воде, Стоял у пристани заокеанский стимер, Готовясь ввериться своей звезде.
Я, одинокий, ждал, склоняясь к черным водам. Была душа уныла и пуста… И девушка, спеша по сходням, мимоходом, Мне поцелуем обожгла уста…
1913 *
Когда я, юношей, в твоих стихах мятежных Впервые расслыхал шум жизни мировой: От гула поездов до стона волн прибрежных, От утренних гудков до воплей безнадежных Покинутых полей, от песни роковой Столиц ликующих до властного напева Раздумий, что в тиши поют нам мудрецы, Бросающие хлеб невидимого сева На ниве жизненной во все ее концы, — Я вдруг почувствовал, как страшно необъятен Весь мир передо мной, и ужаснулся я Громадности Земли, и вдруг мне стал понятен Смысл нашего пути среди туманных пятен, Смысл наших малых распрь в пучине бытия! Верхарн! ты различил «властительные ритмы» В нестройном хаосе гудящих голосов.
1913 *
Проходит день, как смена отражений — Разноголосица движений, красок, слов, И строго ночь восходит на ступени, Цвета лучей преображая в тени, За шумом дня вскрывая тихость снов.
«Есть некий час всемирного молчанья». Спит суета и онемела страсть… Впивая тишь в волнах благоуханья, Тогда лови иных миров качанья, Чтоб, как река, в простор вселенной впасть.
1913 *
Я в море не искал таинственных Утопий, И в страны звезд иных не плавал, как Бальмонт, Но я любил блуждать по маленькой Европе, И всех ее морей я видел горизонт.
Меж гор, где веет дух красавицы Тамары, Я, юноша, топтал бессмертные снега; И сладостно впивал таврические чары, Целуя – Пушкиным святые берега!
Как Вяземский, и я принес поклон Олаю, И взморья Рижского я исходил пески; И милой Эдды край я знаю, – грустно знаю; Его гранитам я доверил песнь тоски.
Глазами жадными я всматривался долго В живую красоту моей родной земли; Зеркальным озером меня ласкала Волга, Взнося – приют былых – Жигули.
Страна Вергилия была желанна взорам: В Помпеи я вступал, как странник в отчий дом, Был снова римлянин, сходя на римский форум, Венецианский сон шептал мне о былом.
И Альпы, что давно от лести лицемерной Устали, – мне свой блеск открыли в час зари: Я видел их в венцах, я видел – с высей Берна — Их, грустно меркнущих, как «падшие цари».
Как вестник от друзей, пришел я в Пиренеи, И был понятен им мой северный язык; А я рукоплескал, когда, с огнем у шеи, На блещущий клинок бросался тупо бык.
Качаясь на волнах, я Эльбы призрак серый Высматривал, тобой весь полн, Наполеон, — И, белой полночью скользя в тиши сквозь шхеры, Я зовам викингов внимал сквозь легкий сон;
Громады пенные Атлантика надменно Бросала предо мной на груди смуглых скал; Но был так сладостен поющий неизменно Над тихим Мэларом чужих наяд хорал…
На плоском берегу Голландии суровой Я наблюдал прилив, борьбу воды и дюн… И в тихих городах меня встречали снова Гальс – вечный весельчак, Рембрандт – седой вещун.
Я слушал шум живой, крутящийся в Париже, Я полюбил его и гул, и блеск огней, Я забывал моря, и мне казались ближе Твои, о Лувр,
Но в мирном Дрездене и в Мюнхене спесивом Я снова жил отрадной тишиной, И в Кельне был мой дух в предчувствии счастливом, Когда Рейн катился предо мной.
Я помню простоту сурового Стефана, Стокгольм – озерных вод и «тихий» Амстердам, И «Сеn» ‘у в глубине Милана, И вставший в темноте Кемпера гордый храм.
О, мною помнятся – мной не забыты виды: Затихший Нюнесгейм! торжественный Кемпер! Далекий Каркасон! пленительное Лидо!.. Я – жрец всех алтарей, служитель многих вер!
Европа старая, вместившая так много Разнообразия, величий, красоты! Храм множества богов, храм нынешнего бога, Пока земля жива, нет, не исчезнешь ты!
И пусть твои дворцы низвергнутся в пучины Седой Атлантики, как Город Шумных Вод, — Из глуби долетит твой зов, твой зов единый, В тысячелетия твой голос перейдет.
Народам Азии, и вам, сынам Востока, И новым племенам Австралии и двух Америк, – светишь ты, немеркнущее око, Горишь ты, в старости не усыпленный дух!
И я, твой меньший сын, и я, твой гость незваный. Я счастлив, что тебя в святыне видел я, Пусть крепнут, пусть цветут твои святые страны Во имя общего блаженства бытия!
1913 *
Опять мой посох приготовлен, Все тот же, старый и простой, И день отбытия условлен — Отмечен роковой чертой.
Там, за окном, в пустом пространстве, Все тот же – милый лик луны. Кругом – трофеи прежних странствий, Как память мира и войны.
Там– камни с гор, там – лук и стрелы, Там – идолы, там – странный щит, Мой облик, грустно-поседелый, На них из зеркала глядит.
Вот – карты; резко исчертила Их чья-то сильная рука. Вот – книги; что когда-то жило, Звучит в них – зов издалека!
А там – собранье всех приветствий, Дипломов пышных и венков… (О, слава! Как приманчив в детстве Твой льстивый, твой лукавый зов!)
Так почему ж, под мирной сенью, Мне не дремать покойным сном, Не доверяться наслажденью Мечты о буйном, о былом?
Я окружен давно почетом, Хвалой ненужной утомлен. Зачем же бурям и заботам Я брошу мой счастливый сон?
<1913>
*
– Плохо приходится старому лешему, Мне, горемычному, брат домовой! Всюду дороги– телегам и пешему, Летось от пса я ушел чуть живой, Сын было думал помочь мне, – да где ж ему, Бок ему месяц лечил я травой.
– Плохо, брат леший, и мне, домовому, Фабрики всюду, везде корпуса, Жить стало негде, дом каменный к дому, В комнатах лампы горят, как глаза; Веришь, и думать забыл про солому, Видно, придется и мне к вам в леса;
<1913>
*
Ступени разрушенной лестницы Уводят в глубокий овраг, Где липы, столетью ровесницы, Вечерний нахмурили мрак.
Река обегает излучиной Приниженный берег. Во мгле Толпой, беспорядочно скученной, Рисуются избы в селе.
Лесами просторы обставлены, Поет недалекий родник… О город, о город отравленный, Я здесь, твой всегдашний двойник!
28 июня 1914 Эллису Нет! к озаренной сиянием бездне Сердце мое не зови! Годы идут, а мечте все любезней Грешные песни любви.
Белые рыцари… сень Палестины… Вечная Роза и крест… Ах, поцелуй заменяет единый Мне всех небесных невест!
Ах! за мгновенье под свежей сиренью С милой – навек я отдам Слишком привычных к нездешнему пенью Оных мистических Дам.
Их не умею прославить я в песне… Сердце! опять славословь, С годами все умиленней, чудесней, Вечно земную любовь!
1914
Листок, спрятанный в коре Над Озером Грез, где большие березы Любовно дрожат на вечерней заре, Они, в летний день, свои детские грезы Доверили белой коре.
В заветном листке было сказано много; О чем они робко мечтали вдвоем, О чем они тайно молили у бога В недавнем прекрасном былом.
В тот день, как свершились бы эти мечтанья, Как правдой надежды их сделал бы Рок, — Они бы вернулись на место свиданья, Чтоб вынуть поблекший листок.
И дерево свято в груди сохраняло Листок пожелтелый с чуть видной каймой, В июле ветвями его обвевало, Хранило от стужи зимой.
Мечты же писавших не сбылись. Таила Судьба приговор: им не встретиться вновь! И юношу зло сторожила могила, Ее же – другая любовь.
Но все же остались их юные души На старом листке у свидетеля грез: О маленькой Мане и бедном Илюше Твердят колыханья берез.
26 октября 1914
*
Не как молния, смерти стрела, Не как буря, нещадна и зла, Не как бой, с грудой жертв без числа, Не как челн, на волнах без весла, — Тихим утром Любовь снизошла.
