Август 1906

*

Встав, прошумят и сгибнут города, Пройдут и в бездну канут поколенья, Просторы вод иссякнут без следа, И станут басней вольные растенья, Заполнив степи, горы, глубь морей, Весь шар земной, что стал для жизни тесен, По завоеванной планете всей Единый город выступит, как плесень,

<1906 >

*

Все ближе, все ближе, все ближе С каждым и каждым мгновеньем Бесстрастные Смерти уста, Холоден ее поцелуй. Все ниже, все ниже, все ниже С покорным и сладким томленьем, Чело преклоняет мечта, Летейских возжаждавши струй.

Что пело, сверкало, манило, Ароматы, напевы и краски, Страсть, познанье, борьба, — Даже ты, даже ты, – Любовь, — Все странно поблекло, остыло. Скудны ненужные ласки, Безразлична земная Судьба И тягостно вечное: «Вновь!»

Но страшно суровых оценок Судьи рокового – сознанья, Что днем, и во тьме, и во сне Вершит свой безжалостный суд… О, память! Кровавый застенок! Где не молкнут стоны страданья, Где радости плачут в огне И скорби во льду вопиют.

Придите, придите, придите, Последние милые миги, Возжгите в немые уста Смущенно слепой поцелуй. Рвутся заветные нити, Спадают с духа вериги, С безумьем граничит мечта, Летейских касаясь струй.

<1906>

*

Я безволен, я покорен Пред холодным алтарем, Длится труд – велик, упорен, — Жернов мелет тайны зерен, Грудь сдавил глухой ярем.

Кто я? раб неотрешимый От тяжелых жерновов. Кто я? раб неутомимый, Узник я в цепи незримой, Доброволец из рабов!

Мне открыты все дороги, Я же медлю у ярма, Слепнут очи, гнутся ноги, Жгут лучи, и ветры строги, И морозом жжет зима…

1906

Балаганы Балаганы, балаганы На вечерней площади. Свет горит, бьют барабаны, Дверь открыта, – проходи.

Панорамы, граммофоны, Новый синематограф, Будды зуб и дрозд ученый, Дева с рогом и удав.

За зеленой занавеской Отделенье для мужчин. Много шума, много блеска, Смотрят бюсты из витрин.

Зазвонили к перемене. Красный занавес раскрыт. Черный фрак на синей сцене Мило публику смешит.

«Раритеты раритетов Показать я вам готов: Две находки – из предметов Отдаленнейших веков.

Это – с петлею веревка (Может каждый в руки взять). Ей умели очень ловко Жизнь, чью надо, убавлять.

Это – царская корона (Крест – один, алмазов – сто). Ей могли во время оно Делать Некиим – ничто.

Все газетные заметки Прославляют наш музей, Верьте слову: ныне редки Амулеты прежних дней».

Всяк, кто смотрит, рот разинул, Все теснятся, стар и мал… Зазвонили. Вечер минул. Красный занавес упал.

Тихо молкнут барабаны, Гаснут лампы впереди. Спят спокойно балаганы На базарной площади.

7 января 1907 Жигули Над водой поникли ивы, Гор лесистые извивы Тайну прошлого хранят, Луг и дали – молчаливы. Луг и дали в зное спят.

Там шумит по Волге сонной Пароход неугомонный Меж пустынных деревень, Мимо речки полусонной — Тени плоские плотов.

Слева робко никнут ивы, Справа – горные извивы Тайну прошлого хранят; Дали – скучно-молчаливы, Виды – в жарком зное спят.

Земли, жаждущие плуга, Грустны с Севера до Юга, Вся прорезана река, И струи твои друг друга Гонят в лучшие века!

1907 *

Трубите в траурные трубы, Закройте крепом зеркала, Она лежит, сомкнувши губы, И повторяет голос грубый: Все совершилось! Умерла!

<1907> Сходные решения Пора разгадывать загадки, Что людям загадали мы. Решенья эти будут кратки, Как надпись на стене тюрьмы.

Мы говорили вам: «Изменой Живи; под твердью голубой Вскипай и рассыпайся пеной», То значит: «Будь всегда собой».

Мы говорили вам: «Нет истин, Прав – миг; прав – беглый поцелуй, Тот лжет, кто говорит; «Здесь пристань!» То значит: «Истины взыскуй!»

Мы говорили вам: «Лишь в страсти Есть сила. В вечном колесе, Вращаясь, домогайся власти», То значит: «Люди равны все!»

Нам скажут: «Сходные решенья Давно исчерпаны до дна». Что делать? разны поколенья, Язык различен, цель – одна!

<1908> У вагонного окна Дали сумрачны и хмуры. И причудливы и строги, Скалы сломанные Юры Разместились вдоль дороги. Поезд вьется между гор, Беспощаден, верен, скор.

Милый поезд, издавна мы Стали мирными друзьями. Ты проводишь панорамы, Я делюсь с тобой мечтами. Сколько дум и сколько слез Прожил я под гул колес!

Завтра я тебя покину, — Каждый миг мы к цели ближе… Что за жребий завтра выну Я в мятущемся Париже? Мне безвестную печаль Или стертую медаль?

Зов надежд всё безнадежней, Всё безвольней ожиданья… Но опять, с тревогой прежней, Жду последнего свиданья. Не пробьет ли страшный час, Соблазнявший столько раз!

Милый поезд! может, вскоре, Обходя вагон уснувший, Я лелеять буду горе О мечте, вновь обманувшей, Вновь с тобой, и вновь один, В далях северных равнин.

1909

Jura Я и кот Славный кот мой одноглазый, Мы с тобой вдвоем. Звезд вечерние алмазы Блещут за окном.

Я вникаю в строфы Данте, В тайны старины… Звуки нежного анданте За стеной слышны.

На диване, возле печки, Ты мечтаешь, кот, Щуришь глаз свой против свечки, Разеваешь рот.

Иль ты видишь в грезах крыши, Мир полночных крыш, Вдоль стены идешь и свыше На землю глядишь.

Светит месяц, звезды светят… Подойдешь к трубе, Позовешь ты, и ответят Все друзья тебе.

Хорошо на крышах белых Праздники справлять И своих врагов несмелых К бою призывать.

О свободе возле печки Ты мечтаешь, кот, Щуришь глаз свой против свечки, Разеваешь рот.

Звуки нежного анданте За стеной слышны. Я вникаю в строфы Данте, В тайны старины.

28 ноября 1909

*

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной, Когда кругом пруда реки Неглинной, где Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный, И утки вольные жизнь тешили в воде;

Когда поблизости гремели балаганы Бессвязной музыкой, и ряд больших картин Пред ними – рисовал таинственные страны, Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

Когда на улице звон двухэтажных конок Был мелодичней, чем колес жестокий треск, И лампы в фонарях дивились, как спросонок, На газовый рожок, как на небесный блеск;

Когда еще был жив тот «город», где героев Островский выбирал: мир скученных домов, Промозглых, сумрачных, сырых, – какой-то Ноев Ковчег, вмещающий все образы скотов.

Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы, Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн, На месте флигельков восстали небоскребы, И всюду запестрел бесстыдный стиль – модерн…

<1909 >

*

Здесь раннего посева всходы, Здесь воплощенье давних грез, Мечты былые я сквозь годы, Как зерна чистые, пронес.

Я их лелеял одиноко, Таил, как праведные сны, И ждал, пока грозой жестокой Не будут нивы вспоены.

И вот взошли мои посевы, Дрожат под солнцем, наконец, И в час работы – Все Напевы Я повторил, веселый жнец!

<1909> Кладбище Солнце палит утомленную землю, В травах, и в птицах, и в пляске звериной, Нудит ее расцветать, трепетать. Гулу людских поколений я внемлю. Буйно свершают свой подвиг недлинный Люди, чтоб долго во тьме истлевать.

Полнятся гробы! полнее могилы! Кладбища тянутся шире и шире В шествии грозном всё новых веков, Время настанет: иссякнут все силы Дряхлой земли, и в подсолнечном мире Всё будет – рядом могил и гробов!

Солнце палит утомленную землю. Гнется тростник, и мелькают стрекозы Около тихих, незыблемых струй. Тайному вздоху под ивой я внемлю. Первое счастие! первые грезы! Чу! прозвучал в тишине поцелуй!

20 марта. 1910 Ветреный вечер Шумят задумчивые липы. Закат, сквозь частокол стволов, Обводит на песке аллеи Сиянием следы шагов. Порой мучительные скрипы Врываются в покорный шум… И дали неба все синее, И синий, дальний лес– угрюм.

О, царствуй, вечер, час раздумий; Струись, журчи в душе, родник… Иду вперед померкшим садом И знаю – рядом мой двойник. Иду вперед, в покорном шуме, Порою слышу скорбный скрип… И мой двойник безмолвный – рядом Скользит вдоль потемневших лип.