В рассмеявшейся паре у ближних ворот Открывается сердцу идиллия, И от скучного хора всемирных забот Я к стихам уношусь без усилия.

28 июня 1895 «Я часто размышлял о сущности вещей…» Тоска неясная о чем-то неземном. Минский Я часто размышлял о сущности вещей, Я их лишал и красок, и пространства, Но все ж не мог лишить последнего убранства И видел смутный рой мелькающих теней.

И я боролся вновь, и вновь искал вселенной Вне времени, вне всяких чувств моих. Она являлась мне, но искрою мгновенной, Мелькнувшей в вечности и жившей только миг.

27 июля. 1895 К ветрам Заветные ветры! скользя по пустыне, Развейте мою молодую тоску, Пусть ляжет она, как посев, по песку, Пускай прорастет в волчеце и полыни.

Скажите, скажите – зачем одинок Сидит в стороне он, задумчиво-хмурый, У ног своих чертит тростинкой фигуры И долго, и долго глядит на песок.

Зачем, почему он, бродя по становью, Глядит только в землю, молчанье храня, Тогда как другие – все славят меня, И мучат стихами, и мучат любовью.

Покинув палатку, зачем по ночам Он долго глядит на небесные знаки? Какие заклятья он шепчет во мраке? О чем говорит безответным пескам?

Он ей отдался, бесконечной пустыне, Он шепчет признанья звездам и песку — Развейте же, ветры, развейте тоску, Она прорастет в волчеце и полыни.

7 августа 1895 Два мака Наши души – два яркие мака, У которых сплелись лепестки; Опуская во мглу стебельки, Их головки сверкают из мрака.

О как пусто, как темно кругом! Что вокруг – мы не знаем, не знаем, Но друг друга мы жадно ласкаем, Мы живем, потому что – вдвоем!

Пролетит ураган издалека, Эти стебли откинет во мрак… Осыпайся, надломленный мак, Ты не в силах цвести одиноко.

7 августа 1895 Весталка У забора, где травы так редки, Как весталки, – горды, молчаливы, Прижимаяся к краю беседки, Подымаются стебли крапивы.

Позабыты, отвергнуты садом, Эти жесткие стебли угрюмы, И наполнены девственным ядом Неизменные, злобные думы.

Вот над ними проносятся тучки, Вот лучи пробегают стыдливо, — Но всегда наготове колючки, И всегда недовольна крапива.

16 августа 1895 Слишком Слишком, слишком много счастья! Переполнена душа, И стою я, не дыша, И к ногам готов упасть я.

Звуки, звуки! Гимн победный, Песни, строфы торжества! Но зачем же все слова Слишком жалки, слишком бледны!

И стою – стою безмолвно, Жду неведомых стихов, Но для грезы нету слов: Слишком, слишком сердце полно!

17 августа 1896

*

Торжественно-больное беспокойство, В тебе родник невысказанных строф. Я так томлюсь, я зарыдать готов, Но верую в целительное свойство Задумчиво слагаемых стихов.

В какой же мир уносятся квинтины? К каким, к каким и рифмам и мечтам? Лежит туман над далями картины. И лишь дрожат листвою апельсины, И лишь волна дробится по камням.

Я шлю привет и контурам акаций, И дальнему встающему лучу… Но вдруг дрожу – бессильно хохочу, Ломаю, рву игрушки декораций, Зову мечту… зову я. – и кричу!

А! Это что? десятки новолуний, Расплавленный текущий алебастр — И я плыву среди горящих астр. А летний день слился с весной в июне, И зло с добром сосватал Зороастр…

Измученный, я надаю… подушки Горят огнем… в раскрытое окно Далеких ветл виднеются верхушки. Все просто так, все тихо, все темно, — И квакают на озере лягушки.

17 августа 1895

*

Полно, не во сне ли видел я вчера, Что воскресли снова наши вечера! Полно, не во сне ли я бродил с тобой, Любовался небом в ризе голубой.

Нынче дождь беззвучно бьет в мое стекло, Тучами все небо нынче облегло, Годы, как и прежде, делят нас с тобой, И готов смириться вновь я пред судьбой.

17 августа 1895

*

Иду но бульвару. В померкшей листве, Как бабочки, роем блестят фонари, Как бабочки, роем в моей голове Нелепые думы шумят и. шумят. И сумрачны дали вечерней зари, И в думах туманен закат.

Какие-то грезы, как Солнце, зашли, Какая-то ложь, точно сумрак, легла, Все странно, все чуждо – вблизи и вдали, Иду, позабывши куда и зачем. Иду – безответна туманная мгла, И свет отуманенный – нем.

Неясные думы проходят в уме, И так же проходят фигуры людей: Мелькнувши на миг, исчезают во тьме И снова, мелькнувши, приходят назад, И снова спешат, и во мраке аллей Идут и идут наугад…

И нету предела земному пути, И мы не дождемся желанной зари! Мы будем всю ночь неизменно идти, Не зная, куда и зачем мы идем, И будут гореть нам в листве фонари, Гореть похоронным огнем.

1 сентября 1895 Охота за кабаном Я слышу лай моих любимых дум, Их голоса и радостны, и звонки; И вот к крыльцу коня подводит грум, И вот Мечта – с хлыстом и в амазонке.

Вперед! вперед! Взвилися и летим, Скалистый путь; о камни бьют копыта; Вершины гор свиваются, как дым; Как дальний вихрь, спешит за нами свита.

Вперед! вперед! затравленный кабан Все ближе к нам; все громче свист и крики… Но вдруг обрыв, – бездонный океан… Плыви, мой конь, по волнам Атлантики!

Вода и ночь, и звезд на небе нет; Друзья плывут, во мгле друг друга клича. Со мной Мечта – туманный силуэт, А там вдали – желанная добыча.

17 сентября 1895

*

В глуби пустыни, в безвестном оазе Я жил одиноко, любимец фантазий. Ночь для меня одевалася в блестки, Ручей повторял усыпленные всплески, Пальмы шептали, цветы лепетали… Закат распускался в причудливой дали. В глуби пустыни, в безвестном оазе Я годы провел в опьяненьи фантазий.

И так странно-неприятно было мне услышать ропот, Полувнятный дальний рокот, Голоса и конский топот, Было мне услышать странно Ропот жизни караванной.

Увидать коней и женщин, и товары, и палатки. Я в рабах искал загадки, Нагруженному верблюду Я дивился, точно чуду, От людей я сторонился, И, смотря, как те повсюду смело ходят, топчут травы, Волны мутят для забавы, Я страдал, и я томился, И фантазии молился,

Но ушел караван, я остался один Посреди незаметных руин. И так чуждо, и так странно В вечер мглистый и туманный Прозвучали в дали звуки, Звуки жизни караванной.

И так чуждо, и так странно Замелькали в мгле туманной Пестро крашенные вьюки, Поезд шумный и нежданный.

И, в оазе фантазий таинственный царь, Я пришельцев встречал, словно робкий дикарь, Укрывался от них за кустами алоэ, Я от женщин бежал, я дрожал пред рабами, А в душе у меня, как цветок над сухими стеблями,

Расцветало Былое.

26 сентября 1895

*

Дрожащие листья на бледные щеки Изменчиво клали минутные тени, И, чуть шелестя, заглушали упреки.

Дрожащие листья, как темные пятна, Мелькали, скользили по звездному фону, И ты и они – вы шептали невнятно.

Как лиственный шелест, звучали укоры, Как бледные звезды, за дымкою листьев, Смотрели, сквозь слезы, печальные взоры,

И тени ложились на бледные щеки, И тени скользили, дрожали минутно, И чуть долетали из дали упреки.

1 октября 1895 А. М. Добролюбову Смутно куритесь, туманы былого! Месяц безжизненный встал, освещая тропинку по скалам. Каждый из нас угадал в полумраке другого, Но, сойдясь на пути к непонятно одним идеалам, Ропотно мы не сказали ни слова.

Блеск умирал на немом небосклоне, Странно-чудовищны были холодные глуби дороги, Изредка ты воскресал на сбегающем склоне, Но все чаще грозили утесов сухие отроги, И забывалося эхо гармоний.

Месяц безжизненный встал– и на самом Пике горы вдохновенно-больную фигуру отметил. Небо раскинулось вдруг недосказанным храмом, Это ты мне мелькнул, и бесстрастно-восторжен, и светел… Мчитесь, куритесь, стихи, фимиамом.

4 октября 1895 Стихи о любви За тонкой стеной замирала рояль, Шумели слышней и слышней разговоры, — Ко мне ты вошла, хороша, как печаль, Вошла, подняла утомленные взоры… За тонкой стеной зарыдала рояль.

Я понял без слов золотое признанье, И ты угадала безмолвный ответ… Дрожащие руки сплелись без сознанья, Сквозь слезы заискрился радужный свет, И эти огни заменили признанья.

Бессильно, безвольно – лицо у лица — Каким-то мечтам мы вдвоем отдавались, Согласно и слышно стучали сердца, — А там, за стеной, голоса раздавались, И звуки рояля росли без конца.