— Эй, Койли-хан, ты уже много дней не говорил нам, как мы выполняем дневную норму. Неплохо бы узнать, как у нас дела идут!

Койли со злостью сдвинул с глаз тюбетейку и проговорил:

— Какие особые у тебя могут быть дела, Джуметер яшули. Как они были, так и есть. Сидишь и сиди спокойно. За мной не пропадет. — Койли повернулся на другой бок и снова задремал.

Неподалеку от Джуметер-ага сидела чернолицая, полная женщина по имени Гытджа. У нас ее прозвали "Богатырем" ("эссехсен"). Обделила ее природа женской красотой и нежностью, но зато сила ей дана недюжинная, мужская. Если другие поднимают по одному ящику помидоров, она запросто поднимает сразу три, когда Гытджа носит с огорода мешками дыни и арбузы, не каждый мужчина поднимет ее груз. Но ест она тоже здорово, как и работает. Как ни посмотришь, вечно она что-то жует. Вот и сейчас налила себе из общего котла целую миску шурпы, которой можно накормить по меньшей мере двоих человек, и с удовольствием съела. А теперь за чаем жевала сухой чурек.

Гытджа дальняя родственница Курбанберды-ага и очень гордится этим. Говорит несколько заносчиво, при любом удобном случае напомнит об этом, а если рассорится с кем-нибудь, то через каждое слово у нее слышится имя председателя и что она родственница его. И потом Гытджа считает: раз ты родственник председателя, то другие тебя должны уважать, и прав в колхозе у тебя должно быть больше, чем у других, а ещё лучше, если тебя и побаиваться будут.

Однажды в колхозном клубе состоялся спектакль. Гытджа с мужем Караджа, принарядившись, тоже собралась посмотреть представление. Народу было много, за билетами очередь, ведь не каждый раз такое событие бывает в нашем клубе. Весь проход был запружен людьми.

— Пойдем сначала билет купим, — сказал Караджа жене.

Гытджа так посмотрела на него, что бедняга съежился и стал еще меньше ростом.

— Что, что? Ну-ка, пошли! Не хватает еще чтоб он деньги платил за представление, забыл кто мы? — взяв его за руку потащила за собой.

Бедный Караджа, он слова поперек сказать не может. Как жена решит, так и будет, ее слово в доме закон, а ему остается только выполнять приказания своего главнокомандующего. Она схватила его под мышки и стала подталкивать впереди себя. И так они вклинились в толпу. Люди, хорошо знавшие характер Гытджа, расступились и, образовав коридор, пропустили супругов. У входа в клуб проверял билеты какой-то худощавый парень. Гытджа сначала пропустила в дверь своего мужа, а затем собралась войти сама, как молодой человек сказал:

— Тетушка, покажите свои билеты.

— Билеты? — Гытджа обернулась назад. — Мы родственники председателя. Слышал, дорогой? — И зашагала в зал.

Курбанберды-ага очень не любит эти проделки Гытджа. Иногда они дорого ему обходятся, но сколько ни сердится и не ругает он Гытджа, она эти нотации близко к сердцу не принимает… "Э, дядя, куда тебе деться? А у того, кто завидует, что мы родственники, пусть глаза лопнут", — говорит она и смеется.

В нашей бригаде никого особенно не волнует, что Гытджа родственница Курбанберды-ага, зато Койли из кожи вон лезет, чтобы понравиться Гытджа, он даже приписывает ей лишние трудодни. Но Гытджа в этом отношении аккуратна. Она не позволяет приписывать себе ни одной лишней копейки. "Хватит того, что я сама своим потом зарабатываю. Твоего нечестного заработка мне не нужно", говорит она и заставляет Койли заново все пересчитать.

Не только в отношении своего заработка, но и если заметит какую-нибудь несправедливость, Гытджа не промолчит. И я очень уважаю ее за это.

Однажды, когда я только начал работать в бригаде, мы пололи траву среди кустов помидоров. Бригадир на Йылдызе уехал посмотреть, как идут дела на делянках с огурцами и болгарским перцем.

Вдруг сзади послышался грозный голос Койли:

— Эй, сын чаирчи, иди сюда.

Я обернулся назад, а он стоит на берегу арыка, упер руки в бока и широко расставил ноги. Мне это не понравилось, но я все же подошел к нему.

— Что, Койли-ага?

— А ну, поедем со мной!!

Там, где кончались огороды, проходила песчаная дорога, здесь стояла "Победа" Койли. Мы подошли к машине. Койли говорит мне:

— Садись.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Говорят садись, так садись. Надо исполнять, когдс начальство говорит, а не разговаривать попусту!

Я подумал, что Койли хочет поручить мне какое-нибудь дело, и сел рядом с ним в машину, но он привез меня к арыку. Открыв багажник, достал оттуда старое ведро и целую кучу тряпья. Взял три бутылки пива и пошел в тень старого тутовника. Снял рубашку, повесил на ветку, уселся на мягкую песчаную землю и кончиком ножа откупорил крышку одной из бутылок. Выпив одну бутылку, он громко рыгнул и поглядел на меня смеющимися, красными глазами:

— Эй, сын чаирчи, ты что стоишь разинув рот?

— А что мне делать?

— Я что, привез тебя сюда, чтобы поиграть? Вон, возьми ведро и тряпки, мой машину.

Я вспыхнул от злости:

— Что?!

— Мой машину! Чтобы ни одной пылинки не осталось, чтобы сверкала, как зеркало.

— Не буду мыть!

— Еще как будешь, танцевать будешь вокруг нее! Ты что думаешь, обезьяна по своей охоте танцует? Если начальство что-то приказывает, нужно бежать и исполнять. А разговоры в сторону!

— Я в бригаду приехал не для того, чтобы мыть твою машину, а работать!

Выпитое пиво уже начинало действовать на Койли, задурманило голову.

— Ты, сын чаирчи, не слишком ли разговорился? Не только мою машину будешь мыть, но и туфли, если я прикажу, будешь мне чистить. Я твой начальник!

Я почувствовал, что если останусь здесь хоть еще минуту, то обязательно схвачусь с Койли, повернулся и пошел в бригаду. "Сын чаирчи, ты у меня еще поработаешь! Еще придешь меня умолять! Еще поползаешь на коленях!" — орал мне вслед Койли.

После этого случая я стал первым врагом Койли: даже не скрывая своей ненависти ко мне, он придирался по любому пустяку, а с тех пор как приревновал ко мне Гульшен, вообще житья мне не было. Однажды я опалывал от сорняков плетни огурцов, кое-где подрезая кусты сорной травы серпом. Алтыхан-ага уехал куда-то по делам, и тут, как бельмо на глазу, появился Койли-хан.

— Надо ниже нагибаться. Спина не сломается. — И вдруг, подняв огуречную плеть, набросился на меня:

— А это что такое? Ты почему вырвал такой хороший куст? Завтра с него целый ящик огурцов собрали бы. Ты разве не знаешь, дурья башка, сколько трудов нужно, сколько пота проливается, чтобы вырастить один такой куст?

Нет тяжелее обиды, чем клевета. Визгливые крики Койли и его обвинения лишили меня и сил, я даже говорить не мог. Прекрасно зная что я не срезал этот куст, что его нарочно выдернул сам Койли, я все равно ничего не мог сказать в свою защиту. Чувствуя, что я молчу и ничего не отвечаю, Койли распалялся все больше и наступал на меня, размахивая руками. На его крик собрался народ, работавший неподалеку от нас.

— Ну что случилось, Койли, что ты кричишь? — спросила Гытджа.

Размахивая кустом, он повернулся к ней:

— Не видите, что ли? Разве можно так посягать на народное добро?

— Такой куст хороший. Надо было быть поосторожней, парень, — сказала с огорчением одна из женщин.

— Он ничего не жалеет. Работает кое-как. Лучше его выгнать из бригады, — снова завелся Койли. Но я уже к этому времени пришел в себя.

— Ложь! — крикнул я во всю силу легких. — Не я это срезал, а сам Койли вырвал куст нарочно, чтобы досадить мне.

— Смотри, как он заговорил. Разве у меня, кроме тебя дел нет? Если бы я хотел придраться к тебе, то нашел бы за что и раньше! Совсем не обязательно вырывать растущий куст! — стал защищать себя Койли.

— Ну-ка, дай сюда куст, — сказала Гытджа.

Она выхватила куст из рук Койли. Осмотрела корень, особенно внимательно то место, где куст был вырван из земли. Нахмурила брови и покачала головой:

— Не-ет, помощник бригадира, это твоих рук дело. Ты вырвал куст. Не видишь разве какие корни у него? Если бы срезали серпом, он был бы без корней, а тут все на месте.