— Где?

— Вдоль тропинки, пригнувшись.

— Товарищ сержант, наши!

— Вижу.

— Мало что-то их…

— Значит, жарко там было! Бойцы, слушай мою команду) "Огонь!"

Огонь велся бесприцельно, поскольку цели, как таковой, не было. Немцы вели бой с группой Кержача, и, одновременно, судя по выстрелам, преследовали лейтенанта Мурадова. Отвлечь огонь от лейтенанта и дать обескровленной группе уйти — это и стало задачей Аширова и его бойцов.

"Не замечают нас фрицы, что ли?" — подумал Аман.

И тут сразу же, будто только и ждали этой его мысли, немцы перенесли огонь в их сторону.

— Ага! — закричал Аман. — Заметили! Ну, ну, давайте, атакуйте, гады!.. Ближе!.. Ближе!..

Что-то изменилось в обстановке. Исчез какой-то звук. Пулемет! Замолчал пулемет Сергеева!

— Сергеев! Почему молчит пулемет?! Гранату мне! — крикнул Аман. — Быстро!..

Понимая, что сейчас нужны решительные действия, Аман поднялся, держа в каждой руке по гранате и, повернувшись к бойцам, скомандовал:

— За мно-о-ой!..

Бойцы вскочили.

— Ур-р-а-а! — раскатилось по балке.

— Бей фашистских гадов!

Схватка была недолгой. Автоматчики, преследовавшие лейтенанта Мурадова, не ожидали такой поворот. Тревожила судьба группы Кержача: почему он до сих пор не присоединяется? Или так увяз в бою, что не может выбраться? Ждет подмоги?

— Товарищ командир, — услышал он голос сзади.

— Кто там? Ты, Мухаммедов?

— Я.

— Что с Пашкой? Почему молчали? Я же Лазутина послал к вам.

— Погибли все. А Кержач…

— Тоже?

— Задохнулся он.

— Как?

— В машине он…

— Да тут неподалеку.

— Вот черт! — вырвалось у Амана.

Он понимал, что как командир должен оставаться здесь, но как останешься, если твой друг… Раздумывать было некогда. Пока фрицы молчат и выясняют что к чему, он успеет.

— Ефрейтор Гусев, остаетесь за меня. Я быстро. А в случае, если фрицы начнут атаку, отходите!

— Есть!

— А ты, Мухаммедов, со мной. Пошли!

Картина, представшая перед сержантом, говорила о том, что события здесь происходили жаркие. Неподалеку друг от друга чадили две подбитые самоходки. Взрытая сумасшедшим вихрем земля была похожа на огромную рваную рану.

На секунду Аман мысленно перенесся на несколько лет назад в их село. То утро началось с переполоха. Не успел он выпить пиалку молока со свежим чуреком, как его позвали: "Айда, там Керим-телбе^[12] взобрался на трактор и по полю гоняет!" Что взбрело в голову этому человеку, бессмысленно вертевшему руль трактора вправо-влево! Что рисовалось в его затуманенном болезнью мозгу, когда он без всякой жалости взрывая острыми шипами тракторных колес нежные былинки уже пошедшей в рост озимой пшеницы?

Степь, представшая перед глазами Амана, напомнила ему утро из детства, вырванные с корнем безжалостным железом зеленые ростки… Один ли безумец на свете?

Самоходка стояла у самого края балки и была целой. Вокруг нее валялись трупы гитлеровцев.

— Вот эта машина, — кивнул головой Мухаммедов.

— Как все произошло? — спросил Аман.

— Когда она подкатила совсем близко, Кержач отдал команду: "Не стрелять!"

— Почему?

— Не знаю. Приказ есть приказ.

— Дальше?

— Немцы, наверно, подумали, что нас уже нет. Но все же, остановив машину, подождали немного, а потом стали вылезать. Но тут мы их и долбанули, аж пух и перья полетели.

— К машине! — скомандовал Аман и, перевалившись через бруствер, побежал.

Мухаммедов топал за ним.

— Я сам видел, как Кержач нырнул в люк! — хрипел он сзади. — Жду, жду, а его нет. Кричал — не отзывается.

Подбежав к самоходке, Аман постучал по металлу прикладом автомата, позвал:

— Кержач! Ты жив?

— Я стучал, не отзывается! — пояснил Мухаммедов.

— Тише! Вроде, стонет!

— Верно! Похоже, что стонут.

— Слушай, Мухаммедов, я сейчас полезу внутрь, а ты — гляди в оба и прикрывай, в случае чего.

— Нельзя вам туда, товарищ сержант, — забеспокоился боец. — Вас наверху сразу же снимут!

— Прикрой!

Сильным броском Аман бросил свое ставшее невесомым тело на стылую сталь самоходки, ящерицей протиснулся в люк. Оттуда слышался уже явственный протяжный стон. Сердце Амана радостно забилось.

— Пашка! Жив!

Плоское лицо Кержача попыталось изобразить нечто вроде улыбки, но тут же улыбка сменилась гримасой боли.

— Где рана, Паша? Болит?

— У, рыжая стерва! Горит, спасу нет! А ты, политрук, молодец! Спасибо, что не забыл меня, пришел. Ребята сделали все, что могли и…

— Я видел, Паша. Вечная им слава! Пакет есть? Давай перебинтую! То ты меня, теперь — я тебя.

— Я пробовал сам — не получается. Тесно здесь… Да и сознание, кажется, терял…

— Зачем в самоходку полез? Пригнать ее к нам хотел, что ли?

— Не пригнать, а формуляр… документы… Ох, совсем ты не умеешь перевязывать, политрук! Руки у тебя, как клещи! Не то, что у сестрички из санроты.

— Потерпи! Документы можно было у убитых солдат взять.

— Я же шофер, понимаешь? Это же моторизованная часть…

— Черт, как это я сразу не сообразил! По формуляру на машину мы можем узнать номер части?

— Ну да…

— Молодец, Кержач! А теперь крепись, братишка! Будем вылезать на свет божий.

— Ты не моряк, случаем, политрук?

— А что?

— Моряки друг друга братишками называют.

— Когда-то мечтал о море, Паша, — вздохнул Аман. — Ну, пошли?

— По-лезли! — ухмыльнулся Кержач.

— Давай помогу.

Когда Аман протискивал Пашку сквозь люк, тот застонал, обмяк и стал сползать из люка вниз. Аман похвалил его и, удерживая, крикнул:

— Мухаммедов!

— Здесь я!

— Принимай! Осторожнее, он ранен!

— Ясно!

Глотнув сверху свежего воздуха, Пашка очнулся и, опираясь на подставившего плечо Мухаммедова, сполз на землю.

— Удачно, — порадовался Мухаммедов. — Фрицы проспали тебя, Кержач! Значит, еще поживешь!

— Поживем! — устало проговорил Пашка. — Теперь очередь политрука.

Аман почти выбрался из самоходки, как заикал, словно ишак, шестиствольный немецкий миномет, и что-то тупое ударило его в шею. Последним усилием он вытолкнулся из люка и, уже падая, услышал отчаянный вопль Пашки:

— Убили! Политрука уби…

12

С той памятной разведки прошло всего несколько месяцев, а она уже в далеком прошлом. Остались позади и поселок Ишунь, и Турецкий вал, и озеро Сиваш с его гнилой, непригодной для питья, водой…

Разведчики всегда идут впереди. И никто не возражает, что самая удобная землянка — у них, самый лучший дом в деревне занимает разведка.

В просторной землянке, где расположились разведчики Мурадова, тепло и уютно. Посреди печка, сделанная из железной бочки. Изредка ее подтапливают, потому что погода переменчива. На столе — коптилка из снарядной гильзы — произведение рук Васильича. Когда дивизия стояла уже в обороне у Турецкого вала, в землянку разведчиков, против перекрытия, влетел снаряд. Разведчиков в землянке не было, уходили в поиск. А когда пришли, увидели дыру в крыше, а на разломанном лежаке Васильича, как молочный поросенок, лежал невзорвавшийся снаряд.

— Вот это да! — воскликнул Кержач и подхватил снаряд в охапку. — Подарок тебе, Васильич! Поздравляю!

— Какой подарок, дурень! Взорвется!

— Не взорвется. Это тебе оттуда — из германского тыла! — И подмигнул Васильичу, который сразу же вспомнил спор в вагоне по пути из Ашхабада на фронт.

— Ладно тебе, — проворчал Васильич. — Пойдем взрывать куда подальше.

— Жалко, — сказал Кержач, поглаживая снаряд. Это же братский подарок антифашистов. Невзорвавшийся.

— Нашел чего жалеть! Взорвем — и делу конец!

Но снаряд не взорвали, саперы помогли его обезвредить. И с тех пор разведчики жили со своим освещением.

У коптилки сидел Васильич и что-то мастерил — обычное его занятие в свободное от поиска время. А рядом канючил вихрастый, по-прежнему нескладный Сашок. Несколько дней уже он преследовал Васильича просьбой поговорить с лейтенантом, чтобы взяли наконец и его, Сашка, в разведку.