— Верно! — выкрикнул мальчишеский фальцет. — Они звери!

— А ты хоть видел этих зверей-то? — усмехнулся Иван Васильевич. — Молоко на губах, а туда же — рассуждать берешься. Звери! Убей!..

Черноволосый резко дернулся и уставился на сидящего Васильича сверху вниз. Руки сжались в кулаки, на скулах катались желваки.

— Вы!.. — Он сделал усилие сдержать прорывающуюся ярость. Это ему удалось, и уже спокойнее он продолжал:

— Я снова не понимаю вас.

Иван Васильевич усмехнулся. Его ничуть не испугала воинственная поза черноволосого. Он неторопливо, как человек, уверенный в своей правоте, достал кисет с махоркой, так же неторопливо свернул "козью ножку", прикурил от подставленного кем-то окурка, и только тогда поднял глаза на все еще кипевшего соперника.

— Наш человек… — умышленно растягивая свою мысль, начал Иван Васильевич, — всегда отличался…

Черноволосый снова дернулся. Что-то опять не понравилось ему, и он резко попросил:

— Уточните: какой человек?

— Наш человек, советский, — уточнил Васильич. И, помолчав дольше, чем полагалось, что было явным умыслом с его стороны, злившем черноволосого, продолжил: — Так вот, наш советский человек всегда был отзывчив на чужую беду, всегда был готов помочь нуждавшемуся. А главное, он никогда не был захватчиком, уважал соседей, не посягал на их добро. До работы он лют — это правда, а вот к людям — добр. Но это он до поры. До той поры, пока не затронут его честь, пока вот так, как этот бешеный Гитлер, не посягнет на нашу святыню — на свободу нашей Родины. Злость против фашистов, она в каждом из нас видит: и во мне, и в тебе, — он ткнул черноволосого в пояс. — И это хорошо, что таких, как мы, много, а думаем мы как один человек: выгнать фашистов с нашей земли, отомстить за все!

Черноволосый порывался что-то сказать, но Васильич снова ткнул его: помолчи, мол! А сам продолжал:

— Фашистов мы разобьем! Но чтобы все подряд жечь, всех подряд убивать… Эдак недолго и самим неизвестно во что превратиться. Война — дело серьезное. Как бы себя не растерять.

— Да кто об этом толкует! — вставил наконец слово черноволосый.

— Ну вот и ладно. Я рад, что мы поняли друг друга.

Иван Васильевич оторвал от закрутки нижний конец и, хитро прищурив один глаз, протянул окурок все еще стоящему перед ним черноволосому.

— На вот, покури, русская махорочка, она враз мозги прочищает.

Тот машинально взял окурок, поднес к губам, а потом вспомнил, полез в карман и достал оттуда коробку папирос.

"Каз-бек!" — зашумели вокруг.

— Закуривайте! — протянул открытую коробку Васильичу.

Васильич взял коробку, поднес к лицу, вдыхая запах папирос, причмокнул, как бы оценивая, и снова с прищуром взглянул на черноволосого:

— Это ты что же, мир мне предлагаешь?

— Мир.

— Ну, россияне никогда от мира не отказывались. Давай руку! Вот так!

И под общий шум одобрения они крепко пожали друг другу руки, а потом неожиданно для себя и для всех — обнялись.

— За папиросы — спасибо. Только махорочка — она вернее. Не возражаешь, если ребят угощу? — спросил Васильич.

— Пожалуйста!

Со всех сторон потянулись к коробке руки, и она вмиг опустела.

— Вот и покурили, — усмехнулся Васильич. — Да ты что стоишь? — засуетился он вдруг и, потеснив соседа, освободил место для Амана.

— Присаживайся! Ты сам ашхабадский?

— Родился в Мары, живу в Ашхабаде.

— Женат?

— Сын есть. С женой не успел проститься, не знаю, как они там.

— Да, беда пришла ко всем. Моя вот Днепропетровщина — под Гитлером. И сестра там осталась с детишками, не успела эвакуироваться. Послушай… Аман, кажется, так зовут тебя?

— Аман.

— Послушай, Аман, я видел, ты с чайником вроде бы стоял?

Аман усмехнулся.

— Это Надя-эдже, соседка наша, чаю принесла. Попей, говорит, и товарищей своих угости. Только остыл, наверно.

— Она и есть русская, украинка, точнее. Давно живет в Ашхабаде, как своя стала, с того и кличут эдже. И сестра ее тоже здесь живет, за туркменом замужем, за деповским.

— Ну-ка, давай его сюда, чайник твоей Нади-эдже!

Аман попросил, чтобы передали чайник, стоявший на полу, рядом с его небольшим чемоданчиком.

Вокруг снова возникло оживление:

— У кого кружка есть, ребята?

— Откуда?

— Зачем ему кружка?

— Чаю хочет попить.

У кого-то кружка нашлась.

— Возьмите. Жена положила.

— Хорошая у тебя жена, хозяйственная.

— Не жалуюсь.

— А не боишься, что оставил? Приголубит кто-нибудь твою хозяюшку!

— Отстань, а то врежу!

— Вот, дурак, пошутить нельзя!

— Да бросьте вы! Наливай, чего принюхиваешься?

Иван Васильевич налил немного из чайника и залпом выпил. Потом, довольный, вытер губы рукавом, расплылся в улыбке:

— Хорош чаек! Ай да тетушка Надя-эдже!.. Кто хочет попробовать?

К кружке потянулась мальчишечья рука.

— Дайте мне.

— Мал еще, подрасти! — проворчал Васильич и сунул кружку в руку плосколицего.

Плосколицый нехотя взял кружку, но тут взгляд его заострился, впился в содержимое кружки, а рука уже привычно взбалтывала его и подносила ко рту.

— Вот это да! Вино!

— Вино?

— Здорово!

— А говорил чай! Ха-ха-ха!

Васильич снова налил:

— Ну, вояки, налетай!

Его окружили, толкаясь.

— Ты смотри, и молокосос туда же!

— Я думал чай, пить хочется.

— Чай! Ха-ха-ха!

— Не все сразу, не все сразу! — приговаривал Васильич, наливая очередному жаждущему. — Пей за здоровье тетушки Нади-эдже!

— Будь здорова, тетушка Надя!

Васильич протянул кружку Аману.

— Выпей глоток. Или учителя не пьют?

— По праздникам, — усмехнулся Аман и взял кружку. — Хорошая у меня соседка Надя-эдже. Но думаю она не обидится, если я выпью этот глоток не за нее, а за нашу скорую, товарищи, победу.

— Правильно! За победу!

— За скорую победу!

6

Для бойцов, прибывших с пополнением из запасного полка, все было новым и чужим. Они жались друг к другу, кто-то пытался шутить, но шутки не получалось, и всех постепенно охватывало уныние.

Старшина, указавший землянку, бросил на ходу: "Располагайтесь!" — и исчез куда-то.

Прошел добрый час, а ими никто не интересовался. Постепенно скованность отпускала, люди осваивались, послышались подначки, смех.

Время от времени доносилась автоматная очередь, похожая на треск сухих веток. Вначале это вызывало любопытство. И только.

Парни ехали сюда с полной уверенностью, что попадут в мясорубку. А тут светит солнышко, где-то что-то потрескивает. Лишь изредка настораживает внимание вой пролетающего снаряда или мины. Успокаивало, что все проносилось мимо и разрывалось где-то далеко.

В землянку никто не вошел. Сгрудили у входа сброшенные, натрудившие плечи вещмешки.

Самый старший из пополнения, с висками, чуть тронутыми сединой, расположился, как дома: снял сапоги и, блаженствуя, шевелил затекшими пальцами.

Он смотрел на повеселевших парней и где-то в самой глубине его души дрожала тревога: ничего-то они не понимают! И он не знал, хорошо это или плохо — их неведение. Понимал, как трудно придется, потому что много больше, чем они, повидал в жизни. Да, фашистов бьют на всех фронтах, но гитлеровская Германия еще сильна, и сколько еще придется положить жизней, прежде чем придет желанная победа.

Он оглядывал местность, куда они прибыли. Про себя отметил, что позиция отрыта недавно. Сырая, наброшенная солдатской лопатой земля, пластами лежала по одну сторону траншеи и отсвечивала в солнечных бликах.

Взял ком земли, бережно, словно ломоть хлеба, поднес к лицу. Что-то давно забытое подкатило к сердцу. Раздувая ноздри, задышал глубже, чтобы успокоить заколотившееся вдруг сердце.

Кто-то опустился рядом.

— Ох и жиру в этой землице!

Говорить не хотелось. Но он ответил:

— Да, земля хороша.