Спустя много лет, на страницах произведений писательницы найдут отражение дни войны стрелковой дивизии, вместе с которой шла она фронтовыми дорогами. Об этом рассказы и повести Т. А. Курдицкой.

Первая публикация ее рассказа состоялась в 1966 году. А в 1978 году вышла повесть для подростков "Один плюс два".

Много работает писательница над переводами с туркменского языка. В 1980 г. вышла ее книга рассказов о минувшей войне.

ДО ПОБЕДЫ БЫЛ ДОЛГИЙ ГОРЯЧИЙ ГОД

1

Город жил той особой жизнью военной поры, как жили тогда все города и селения, даже самые маленькие, заброшенные в дальнюю даль и богом позабытые. Невероятно далеким, фантастически невозможным представлялось время, которое в нынешних разговорах именовалось "мирным". Огромной пропастью жизнь была расколота надвое и делилась на "до войны" и "теперь". Там было все светлое: мечты, надежды, ожидания. Здесь — тоже и надежда, и ожидание, но окрашенные в другую краску. И еще здесь были потери. Они больно ранили каждую семью. Но не уныние и растерянность порождали, а наоборот, мобилизовали, сплачивали людей, заставляли их искать локоть друг друга и в этом видеть свою силу.

Время как бы спрессовалось, день — словно единый импульс напряженности и деловитости. Понятие "Надо!" прочно вошло в жизнь, в обиход. И даже если оно не упоминалось в разговоре, каждый, делая свое дело, отдавал себе такой приказ. Надо! Для фронта! Для победы!

Город в далеком тылу тоже считал себя мобилизованным и работал на победу.

Было несколько "болевых точек", которые особенно ощутимо соприкасались с понятием "фронт". Это сборные пункты военкомата и вокзал.

2

Ашхабадский вокзал. Небольшое одноэтажное строение.

Перрон вокзала запружен людьми. Гудки паровозов, лязг вагонов временами врываются в торжественную грозную медь духового оркестра. А когда металлические голоса смолкают, становятся слышны национальные инструменты, преимущественно туркменские мелодии. Сквозь музыку, гомон, вокзальные шумы прорывается чей-то плач, какие-то бессвязные слова мольбы, просьбы…

Немолодая женщина, ухватившись за рукав мужа, причитает:

— Береги себя, прошу! Ради детей! Береги, пожалуйста!

Он пытается оторвать ее от себя, смущенно оглядывается по сторонам, но, заметив, что на них никто не обращает внимания, берет руку женщины и, поглаживая ее, говорит:

— Ну что ты! Люди же кругом. Смотрят. Успокойся.

— Пусть смотрят! — не унимается женщина. — Ты мне не чужой. Увидимся ли?..

— Все будет хорошо. Ну, ну, — успокаивает ее, как ребенка.

Сквозь толпу к ним протискивается широкий в плечах крепкий парень. Он приветственно машет рукой и радостно кричит:

— Васильич! Хорошо, что успел!

— Здравствуй, Курбан, — приветствует его Васильич. — А я уж думал, не вырвешься, не проводишь меня. Ну да ладно, о деле давай поговорим.

— Мать, ты бы отошла, что ли, в сторонку, нам поговорить надо, — обращается он к женщине.

Та осмотрелась, но отходить было некуда, почти вплотную стояли, передвигались, шумели, плакали, прощались люди. Она вздохнула, да так и осталась, вцепившись в рукав мужа. Тот не стал настаивать, повернулся к парню.

— Слышь, Курбан, ту тетрадку, что тебе дал, прочти обязательно. Сам не поймешь — обратись к инженеру Ишанову. Он парень башковитый, поможет. Слышь?

— Прочту, Иван Васильич, не беспокойтесь.

Что-то не понравилось Васильичу в ответе парня и он заволновался:

— Пять лет собирал! Там все мои наблюдения, и расчеты кое-какие есть. Хотел сам, да вот… другими делами придется теперь заниматься.

Женщина уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала.

— Что ты, старая, что ты! — прикрикнул на нее Иван Васильевич. — Как не совестно! Дай с парнем договорить! Ну, будет тебе, а то в вагон уйду!

Угроза подействовала. Женщина, смешливая, видно, по натуре, подняла голову, улыбнулась сквозь слезы.

— Курбан, прочти и подумай, — продолжал между тем Иван Васильич.

— Сказал же! — пробурчал тот недовольно в ответ.

— Да как ты не понимаешь, дурья башка! Качество стекла можно намного улучшить, если менять режим печи! Понял?! Я пробовал уже — получалось.

— Сделаю, Иван Васильич. И прочту и подумаю. Только кому сейчас наше стекло нужно? Если бы снаряды или танки…

— Э-эх! — сокрушенно вздохнул Васильич. — Да ты что, забыл, какие марки стекла мы вырабатываем? "Сталинит"! А что с тобой говорить! Жалею, что отдал тетрадку тебе, надо было прямо Ишанову отнести! Времени, понимаешь, в обрез было.

Звякнул первый удар станционного колокола. Толпа вздрогнула, пролетел над ней чей-то отчаянный крик, его моментально подхватили и взметнули в небо десятки, сотни голосов — не люди кричали, бушевала стихия, боль земли рвалась наружу человечьими голосами.

— Остаешься в доме за старшего, Мурад! — услышал Иван Васильич за своей спиной. Повернул голову и увидел среднего роста, в засаленной тужурке мужчину. "Из рабочих, видно, — подумал, — сколько теперь рабочих рук отрывается от дела!" А мужчина продолжал наставлять стоявшего рядом с ним мальчика:

— Сестер не обижай, помогай матери.

— Хорошо, отец. Я буду помогать. Возвращайся скорее.

Мать стояла рядом и, закрыв лицо концом головного платка, то ли плакала, то ли молилась. Мальчик взял ее руку и крепко сжал в своей маленькой, чем-то темным и липким вымазанной ладошке. "Ежевикой, — подумал Иван Васильич и невольно улыбнулся, — ежевикой малец забавляется". Была как раз пора ежевики, и ребятишки окраин вовсю лакомились вкусной ягодой, не обращая внимания на многочисленные колючки.

Мальчик, сжимая руку матери, снова повторил, обращаясь к промазученному отцу, будто произносил клятву:

— Я буду помогать маме, только ты обязательно возвращайся. Скорее возвращайся!..

Прозвучал второй удар колокола. Многоголосый крик снова взметнулся над толпой. Люди заторопились к вагонам.

— Папа, возвращайся! Мама, не плачь, он вернется!

Иван Васильич отстранил от себя жену, подал руку парню.

— Ну, Курбан, прощай!

— Прощайте, Васильич, и не беспокойтесь, все сделаю.

— Потом сразу мне напишешь, хорошо?

— Куда?

— Действительно — куда!..

Ашхабадский железнодорожный вокзал — один из тысяч вокзалов, где в эти дни провожали, давали последние наказы. И верил, что войне скоро конец. Этой вере способствовали разгром фашистов под Москвой и Сталинградом, успешные действия Советской Армии в Белоруссии и на Украине.

Верил в это и молодой человек, стоявший на подножке вагона. Черные, густые его волосы острижены "под нулевку". Он возбужден, как и все вокруг, но старается не показывать вида. Хотя знает, что провожать его некому, взглядом нет-нет да и пробегает по толпе.

3

Телеграмму ему принесли вечером, и он долго сидел над ней. Не любил, когда жена уезжала погостить к родным, и вообще не любил, когда она покидала дом. Вместе с нею исчезала какая-то частица тепла. Может быть, главная частица. И если, придя домой, он не заставал жену дома, то ему и не сиделось одному и он сразу же уходил, либо к соседям, либо просто бродить по городу.

А город свой он любил и считал себя человеком нового времени, то есть городским жителем. До него и отец и деды — все, все обитали в селе: кто чабанил, а кто хлопок или пшеницу сеял. Очень они были привязаны к земле, и когда старший из сыновей Муратгельды Аман осел в городе, по селу пополз слушок: уж не порченый ли он?..

Нет, не порченый. Еще в детстве, не видя никогда моря своими глазами, а зная о нем только по рассказам деда, бывавшего когда-то на Каспии, он жадно тянулся к этому большому и диковинному водному пространству — Каракумам из воды. Оно тянуло своей неизведанностью и таинственностью. Как может быть сразу, в одном месте столько много воды? — думалось ему. И почему она не испаряется на солнце? Вон наша речушка, — весной журчит, пенится, а солнце пришпарит как следует — ее и след простыл, как будто корова языком ее слизнула.