Он сказал и стал чего-то ждать. Он думал, наверно, что я обрадуюсь, что мне не нужно приделывать к носу индийскую горбинку в духе Фенимора Купера и Сирано де Бержерака, но я почему-то не испытал от этого сообщения никакой радости. Мы помолчали еще немного, и потом я спросил:
— А еще она… говорила что-нибудь?
— Конечно, говорила, — сказал радостно Саша. — Она сказала, что это просто замечательно, что на свете есть такие мальчишки, как ты!
— Прямо так и сказала?
— Прямо так и сказала.
— А почему она так сказала? — спросил я.
— А потому что, если бы на свете все мальчишки были бы не такие, как ты, а такие, как я, — сказал Саша, — то Таня сказала, что тогда можно было бы просто умереть со скуки.
— Так и сказала?
— Честное слово!
— Так, может быть, она со мной пойдет в кино? — спросил я Сашу. — Ты сходи… спроси ее… раз она так сказала, — сказал я.
Когда я так сказал, то в Сашу как будто молния ударила, и он даже как-то немного, по-моему, почернел. Потом он повернулся и, ничего не сказав, пошел к Тане. И они о чем-то снова стали разговаривать. Разговаривали они долго — за время их разговора Дерябин успел от своей дачи подойти к нашей, неся на плече свою музыкальную доску, которой он вчера дал мне по голове.
От Тани ко мне Саша снова подбежал бегом и сказал:
— Я ее спросил, — сказал Саша, — но она сказала, что в кино пойдет со мной…
Потом мы еще постояли немного молча. И Дерябин к нам почему-то подошел, как будто он не дрался вчера с нами, и тоже постоял с нами молча.
— Извини, — сказал Саша, — а то мы опоздаем…
И он, не оглядываясь больше на меня, пошел к Тане Кузовлевой и, подойдя к ней, снова стал о чем-то разговаривать. Тогда я тоже стал разговаривать с Дерябиным.
— Понимаешь, Дерябин, — сказал я, — вот какое дело пропадает…
— Какое? — спросил меня Дерябин.
— Государственной важности… Понимаешь, скажем, я и Саша… против Скотланд-Ярда. Они там задумывают что-то против нашей страны… Мы с Сашей едем туда, чтобы разузнать, что они там задумывают. Саша едет как Саша, в своем виде, как будто у него вообще нет брата, тем более близнеца, я туда еду с бородой, в седом парике. Там я это все снимаю и превращаюсь в Сашиного близнеца. Мы живем в разных концах Лондона. Я сразу же начинаю разведывать, что они против нас задумали. Меня начинают подозревать в шпионаже. Однажды, когда я выхожу из дома, они идут за мной, чтобы не дать мне ничего разведать, но на самом деле из дома на этот раз вышел не я, а мой брат Саша, он просто идет гулять по Лондону, и весь Скотланд-Ярд идет за ним, а я в это время разведываю все, что мне надо разведать… А теперь Таня, конечно, не отпустит Сашу в Лондон, — сказал я.
— Так ведь она и тебя могла не отпустить, — сказал Дерябин.
Затем он понял, что это напоминание мне было неприятно, и добавил, чтобы обрадовать меня, наверно:
— А Сутулов уже два часа умывается… И бороду забыл нацепить!..
Но даже и эта новость меня нисколько не обрадовала, я думал о том, что вообще-то Дерябин был прав: меня Таня тоже бы не отпустила, если бы… Но в это время Саша и Таня стали совсем удаляться от нашей дачи, и у меня сразу же пересохло во рту, и я перестал разговаривать. Я стал смотреть только на Таню и Сашу, а Дерябин, видно, все смотрел на меня, потому что он вдруг спросил меня:
— Что с тобой?
И видно, со мной что-то произошло, иначе Дерябин не задал бы мне такой вопрос.
— Болит, — сказал я.
— Что болит? — спросил Дерябин.
— Не знаю, — сказал я.
— А где болит? — спросил Дерябин.
— Не знаю, — сказал я.
— Сейчас они будут уходить все дальше, — сказал Дерябин. — И чем они будут дальше уходить, тем у тебя будет болеть все меньше и меньше…
Таня с Сашей как раз отошли уже на много шагов от березы, а мы с Дерябиным все смотрели им вслед. То есть это я смотрел вслед Тане и Саше, а Дерябин все смотрел то им вслед, то на меня.
— Все меньше болит? — спросил меня Дерябин.
— Нет, — сказал я Дерябину честно. — Чем они уходят все дальше, тем болит почему-то все больше…
— Что же делать? — спросил меня Дерябин. — Может, сказать им, чтоб они остановились?
А я сказал:
— Не надо! Пусть они идут!.. Пусть они идут, — сказал я. — И пусть болит… Хоть всю жизнь…
И больше я не сказал ничего, ни одного слова. Тем более что в это время Саша с Таней проходили уже мимо сутуловской дачи и я, хоть чувствовал себя все хуже и больней, не спускал все-таки с них глаз, — как бы Сутулов чего-нибудь не выкинул, когда Саша с Таней поравняются с его дачей. Но Сутулов ничего такого выкидывать не стал, он высунул на секунду из окна свою физиономию с перевязанной щекой, как будто у него зубы болели, и тут же спрятался обратно. И Мешков тоже не стал ничего выкидывать, когда Саша с Таней поравнялись с его домом. Мешков неторопливо, с достоинством снял с своей головы шляпу-стетсон и вежливо приподнял над макушкой.
— Вери найс бой Мешкоф, — прошептал я одними губами по-английски, — гуд чап! — как говорится, хороший парень, — прошептал и сам испугался. Я никогда не говорил таких длинных фраз на английском языке. Краем глаза я покосился на музыкальную доску Дерябина, которой он вчера меня треснул по голове. Может, тот удар начал действовать все-таки?..
Но в это же время до меня донесся тихий, но противный голос Лютатовского Вадима.
— Марфа-леди и Марфа-джентльмен! — крикнул он поравнявшимся с ним Тане и Саше.
А Тулькин выставил за забор фанерную доску, на которой было написано:
«Саша + Таня = семья!»
И я позабыл про свою боль и вообще про все на свете позабыл. Я помнил только об одном. Обидели Танечку Кузовлеву и Александра Завитайкина, которых я любил, как сорок тысяч братьев, то есть это я Александра любил, как сорок тысяч братьев, а Таню я любил… как я любил Таню Кузовлеву?.. тоже как сорок тысяч братьев… Нет, то есть как сорок тысяч сестер. То есть ее должен теперь любить, как сорок тысяч сестер… И я должен, должен отомстить за Танечку и Александра, как сорок тысяч братьев. И кто обидел? Кто посмел?.. Сутулов даже не посмел, не осмелился, а эти… осмелились, хоть негромко, но все-таки… обидели…
Сейчас у меня Тулькин об этом пожалеет, сначала пожалеет Тулькин, а потом и Лютатовский.
— А это что у тебя такое? — испуганно спросил меня Дерябин, указав на желтую ладонь моей правой руки.
Моя рука уже стала желтеть на солнце!
— Что это у тебя? — переспросил меня Дерябин, бледнея.
— «Желтая лихорадка»! — сказал я, вглядываясь в лица обидчиков Тулькина и Лютатовского. — «Желтая лихорадка» начала действовать, — громко сказал я, погрозив кулаком Тулькину и Лютатовскому. — Желтая… как у Сутулова… Прости, Дерябин! — сказал я решительно. — Меня зовет долг… долг сорока тысяч братьев!.. — И, увидев слоняющегося по двору Трезора, крикнул: — Трезор, за мной!..
— Позовите к телефону вашу собаку, — сказал я в телефонную трубку, когда Тулькин по моей просьбе подошел к телефону.
— А кто ее спрашивает? — спросил меня Тулькин испуганным голосом.
— Ее просит Джек из угрозыска! — сказал я грубым голосом и подмигнул Трезору и тихо прошептал: — Голос, Трезор!
«Гафф!» — сказал Трезор.
— А по какому делу? — спросил еще испуганный Тулькин.
— По уголовному, — сказал я.
— А кто ее просит?
— Я же сказал: Джек из угрозыска!
— Он ищейка?
— Он ищей.
— А по какому все-таки делу? — спросил совсем перепуганный Тулькин.
— По делу пропажи у вашей Гальды золотой медали, полученной ею на последней собачьей выставке!.. Она должна дать некоторые показания… Голос, Трезор! — тихо прошептал я, и Трезор оглушительно залаял снова.
