Я не хотел, чтоб об этом Мешков рассказывал Кузовлевой, но, по-моему, он все-таки очернил меня в ее глазах за эту историю…
— Здорово, Мешкоф-ф, — сказал я, приближаясь к Сергею и делая вид, что это не по моей вине его таскали в отделение милиции. — Ты не можешь мне сделать небольшое одолжение?
— Какое еще одолжение? — подозрительно спросил Мешков, почему-то застегивая свою замшевую курточку на все пуговицы.
— Вот, — сказал я, — письмо… надо подбросить к нам на кухню.
— Какое еще письмо? — еще подозрительней спросил Мешков.
— Да вот это. — И я достал из-за пазухи письмо, написанное красными как кровь чернилами…
Рассказ второй
Сообщник Мешкофф
Сережа Мешков (или как он сам называл себя сэр Мешкоф) внимательно прочитал письмо, накорябанное моей левой рукой, подумал и спросил:
— Значит, киднэппинг хочешь сообразить?
При этом в слово «киднэппинг» Мешков вложил такое количество изумительного английского произношения, что если бы я всерьез изучал английский язык, я бы мог просто умереть от зависти, но я и русский (письменный, конечно!) и то знаю не очень, поэтому я подтвердил без всякого произношения:
— Киднаппинг!.. — и этим чуть не погубил все дело. Совсем забыл, что Мешков учится в английской школе и для него мое произношение — это все равно что отсутствие всякого произношения.
— Как ты произносишь! Какой-то кошмар! — зашипел на меня оскорбленный Мешков. — Идешь на такое дело, а… Ну-ка произноси за мной… К-и-и-д… Длинное «и»…
— К-и-и-д!.. — стал я повторять за Мешковым. А что мне оставалось делать?
— Нэппинг…
— Наппинг…
— Не наппинг, а н-э-ппинг… Лягушку делай ртом… и еще как будто у тебя горячая картошка во рту, и ты в это время горло полощешь…
Я сделал ртом «лягушку», и еще как будто у меня горячая картошка во рту, и я в это время горло полощу.
— А как киднаппинг расшифровывается? — спросил я, чтобы сбить Мешкова с учительского тона.
— «Кид» — козленок, «нэппинг» — похищение, — разъяснил мне шепотом Мешков. — А ради кого ты станешь кидом?
— Ради Кузовлевой.
— Ты, значит, влюблен! Ты ин лавд? По-английски это будет — ин лавд! — объяснил мне Мешков.
— Я ин лавд, — поспешно согласился я с Мешковым, — очень ин лавд! Я просто безумно ин лавд! Потому что я ее больше всех на свете люблю, — сказал я. — Даже больше родителей…
— Раз на такое дело идешь, конечно, — согласился Сережа. — А ты на ней женишься?
— Конечно, женюсь! — сказал я. — Со временем, конечно. Если она, конечно, не будет иметь ничего против… Ну, подбросишь письмо?
— «Подбросишь»! Тут не подбросишь… Тут надо… ту пут ит стилзели… секретно положить…
— Вот-вот, — обрадовался я. — Именно ту пут и именно стылзели!..
— Да не стылзели! — возмутился Мешков. — А ст-и-и-л… длинное «и» и язык между зубов. Ну, повтори.
Мне вообще почему-то уже давно хотелось дать Мешкову по морде, но я подумал, что это может вдруг испортить наши с ним отношения, и поэтому все время сдерживался. Сдержался я и на этот раз, но уже из последних сил.
— А мазер свою тебе не жалко? — продолжал допрашивать меня Мешков. — Она ведь расстроится, когда узнает, что тебя… украли, да еще за такие деньги… за такие мани…
— Конечно, мазер расстроится, — согласился я. — Если бы я был в семье один, я бы себя ни за что и ни за какие мани не украл… А потом, из-за меня мазер не будет очень уж переживать, все равно я… грубый… и учусь плохо… и никого не слушаюсь. Если бы Сашу украли, тогда бы она, конечно, больше переживала. Ну как, будешь… пут стилзели?
— А чего ты так торопишься? Чего ты ту би ин э харри? — спросил Мешков. — Успеешь еще украсть себя… Ты же еще не старый… Тем более что эта Кузовлева, по моим наблюдениям, пока здесь у нас ни на кого не обращает внимания.
— Вот именно, что пока не обращает, а вдруг как возьмет да как обратит… Их, девчонок, разве поймешь. Мне, Мешкоф, знаешь, что один мой приятель рассказывал, что он в одну девчонку с первого класса был влюблен. А она ни на кого не обращала внимания. В первом не обращала, во втором не обращала, в третьем не обращала, в четвертом не обращала, а в пятом взяла и обратила внимание.
— На твоего приятеля?
— Как бы не так! На приятеля моего приятеля! А мой приятель знаешь как мучился? «Что, — говорит, — она не могла еще в первом классе дать понять, что ей нравится другой? Пять лет, говорит, ждал, надеялся, и на́ тебе!..» Ну как, подбросишь письмо?
— Слушай, — сказал Мешков, — а у тебя вкус неплохой… В какую девочку влюбился!.. Настоящая бьютифул гёрл!..
— Ну так ведь, — сказал я, мобилизуя все свои знания английского языка и его произношения, — влюбляться, так уж в настоящую… мар фа лэйди!..
— В кого, в кого? — насторожился Мешков.
— В мар фа лэйди, — повторил я уже не так уверенно.
— В марфа лэйди? — повторил за мной Мешков. — А что это такое?
— Ну что ты, не знаешь, что ли? — удивился я и тут же поспешно и неуверенно объяснил: — Мар — моя! Фа — прекрасная! А лэйди — это лэйди!
И здесь Мешков с хохотом свалился с ног, как будто его кто-то скосил вместе с травой.
— Марфа — лэйди! — мычал он, катаясь взад-вперед. — Марфа — лэйди!.. Ой! Умереть! Уснуть!.. Ту дай! Ту слип!.. Май фер лэйди, а не Марфа — лэйди!.. Повторяй за мной… Ну… Май… фер… лейди!..
Но я не стал ничего больше повторять за Мешковым.
— Ладно, — сказал я, — тут, Мешков, тебе не урок английского языка, отвечай прямо и по-русски: подбросишь письмо или нет?
— Нет, — сказал Мешков, — не подброшу. Ноу, нэвермор.
— Почему нэвермор? — спросил я грозно.
— Нехорошо воровать… Вери бед! И сообщникам за это знаешь что бывает?
— Но я же ворую себя, у своих родителей и за свои же деньги!
— Но все равно — воруешь же? — сказал Мешков, возвращая мне письмо.
— Ворую, — тихо прошептал я. — Так ведь из-за любви же… из-за… ай лав ю!
— Ай лав ю должна вдохновлять человека, — сказал Мешков, — на благородные дела и поступки, а не на воровство!.. И вообще тут что-то не то. Ты влюбиться не можешь, не такой ты человек! Тебе только с курточками эксперименты устраивать. Шалопут ты! Вот ты кто!
Сказал и скрылся в кустах. И еще шалопутом обозвал!.. Сам шалопут! Целый час задавал мне всякие вопросы на английском языке, а когда дело дошло до дела, так сразу в кусты.
— Брату бы твоему помог! — крикнул из кустов Сергей.
— Курточку мне простить не можешь!.. — крикнул я вдогонку Мешкову. — Я что, виноват, что столько честных ребят развелось!..
Рассказ третий
Сообщник Дерябин
Антона Дерябина я обнаружил в соседнем переулке. Он сидел на бревнах и, закрыв глаза, играл на рояле, то есть не на рояле, а на клавишах рояля, нарисованных на фанерной доске. Он с этой доской никогда почти не расставался. Везде ее с собой таскал. Пальчики свои тренировал. Я его за эту музыкальную доску даже уважать стал. А что, здорово придумал. Сидит музицирует и никому своей музыкой на нервы не действует. Я бы на его месте с этой доской выступал в концертах. Вон у него как по клавишам пальцы бегают. Сразу видно, что человек хорошо играет на рояле. И совсем не обязательно, чтоб было слышно.
Услышав легкий шорох, Дерябин приоткрыл один глаз и посмотрел подозрительно на меня, но я сделал на этот раз вид, что я на самом деле — это совсем не я, а мой брат и, кашлянув, вежливо присел на самый краешек бревна. Мешков же сказал, что моему брату он бы помог, а мне ни за что. И как это я сам не догадался выдать себя в разговоре с Мешковым за своего брата. И вообще перед разговором с Мешковым мне надо было выучить английский язык. На английском я бы его наверняка уговорил, как джентльмен джентльмена.
