Последний спор, даже для судей достойнейших и компетентнейших, нам, евреям, еще долго, может быть, придет, удерживать от постановки на очередь истории при нынешнем убийственно-несовершенном состоянии дела обоснования и утверждения нашей религиозной догмы и при скудости и подспудности исторического проявления нашей религиозной мысли, давным-давно, в сущности, застывшей на своем послеталмудическом состоянии. Некоторые брожения и волнения XVII-го и особенно XVIII-го рационалистическо-просветительского века внесли в нее скорее смуту и шатания, чем определенность и силу единства и уж, во всяком случае, не вывели ее из изначального совершенно непонятного индифферентизма и невнимания к огромному, воистину для нее судьбоносному явлению христианства как ее величайшей и наиболее роковой встречи в этом мире.

Как бы то ни было, зрелище повального увлечения еврейского передового слоя позитивистско-материалистическими утопиями (увлечения, в огромном большинстве случаев не оправдываемого и не объяснимого из недр самого утопического учения бедственным социальным положением увлеченного, зачастую продолжающего пребывать в составе социальной группы или класса, по материалистической терминологии, угнетательского и эксплуататорского) — должно непрестанно наводить и понуждать к постижению и осмыслению его в категориях религиозно-мистических и метаисторических. Легко, конечно, не выходя из области чисто утилитарной и атомистико-рационалистической, объяснять эти явления столь непосредственно-понятным и общераспространенным феноменом состязательного бега толп, алчущих власти и благ, за триумфальной колесницей повсеместно как будто торжествующей социалистической утопии: так недальновидные, поверхностно-плоские и ущербленные вульгарным атомизмом наблюдатели и историки великого российского революционного катаклизма 1917 г. вполне довольствуются, скажем, наличием шкурного страха перед войной у каждого отдельного солдата для объяснений факта стихийного, самотекового разложения нашего фронта или наличием аграрных вожделений и опасений, связанных с только что приобретенной крестьянством помещичьей землей — для объяснения стихийной неприязни к белому движению в низовой крестьянской массе.

Более вдумчивый наблюдатель обязан, однако, за внешней видимостью отдельных, атомистически-разрозненных фактов стараться прозреть некоторые более глубоко скрытые смыслы и содержания и ставить наличные, иной раз весьма обыденные и прозаические факты в более широкие и углубленные перспективы пережитого прошлого, чаемого будущего и наджитейского, даже надисторического, религиозного смысла.

И вот попытаемся подойти с таким религиозно-нравственным и сущностно-эсхатологическим мерилом к столь часто встречающемуся житейскому типу еврейского интеллигента, сына фабриканта или ростовщика, спокойно и сытно, без угрызений совести живущего на средства, добытые кровью и потом трудящихся и в то же время искренно уповающего и верующего в окончательную победу рабоче-социалистического воинствующего утопизма. Не вмещается ли вся иррациональная и жуткая глубина этого феномена в выдвинутом христианской символикой образе еврея, отвергающего с надменным равнодушием страдания Того, Кто перед его глазами мучим на кресте распятия, но готового тотчас же возгласить осанну и повергнуться ниц во прахе перед Тем же Страдальцем, если Тот явит чудо сошествия со креста, облечется в ризу славы и силы века сего и насытит плотским хлебом всех малых сих, только тем исцелив вековую тоску еврейского утописта, столь соблазнительно похожую на бредовой человекобожеский пафос Великого Инквизитора?

Выше мы попытались наметить, — сознаемся, в самых и общих и смутных чертах, — некоторую область, в которой католичество какими-то сторонами своего мистического мироощущения оказалось созвучным некоторым основным тонам духовного регистра иудаизма.

Истинные размеры этого кажущегося столь парадоксальным родства и его историко-культурный генезис, восходящий, конечно, ко временам пребывания основной массы нынешнего восточноеврейского народа на романо-католическом Западе, может быть обнаружен только в будущем усилиями еврейской догматико-метафизической и религиозно-исторической философии, ныне еще обитающей в области piorum desideriorum. Покуда же нам важно уяснить себе всю грозную опасность для религиозного еврейства, проистекающую из повального укоренения в умах еврейской периферии псевдорелигиозных утопий, в идейно-наличном своем составе являющих собою противоестественную амальгаму ложно понятых и искаженных иудейских и католическо-европейских начал. И поскольку всякое истинно религиозное вероучение не должно мириться с существованием своих же собственных обездушенных подобий, обезображенных смешением с началами, ему чужеродными, религиозное еврейство должно предпринять борьбу с порожденным из его собственных недр еврейским атеизмом и богоборчеством, и в этой борьбе оно не может и не должно пренебречь теми духовными средствами и преимуществами, которые может ему дать сближение, в вышеуказанном смысле, с православием в борьбе последнего против духовных лженачал обезбоженного и насильнического латинского Запада. Мы всемерно подчеркиваем, что именно от Запада в первую очередь грозит религиозному еврейству смертоносная опасность вовлечения в гнилостный процесс опошления, обезбожения, богоотступнического ожесточения умов и сердец, ослабления социальных скреп и отъединения человека от человека, — одним словом, в тот процесс, от которого на наших глазах гибнет и растворяется во всеобщей буржуазно-социалистической пустоте западное еврейство, уже потерявшее национальный лик и достоинство и расколотое на множество общин официально-конфессионального характера.

Историческое прошлое евреев на католическом Западе не только хронологически, но и идейно и нравственно современное западному «средневековью», «гуманизму», «просвещению» и «демократии» доставляет в чрезмерном, даже подавляющем изобилии неотразимые факты ужасающей деморализации еврейской души и нарочитого, планомерного приведения ее в состояние полного религиозно-нравственного маразма и прострации многовековым, поистине дьявольским по своей настойчивости, планомерности и беспощадности мучительством со стороны католического общества, государства и даже церкви. Нам нет нужды восходить в поисках нужных нам примеров ко временам «средневековой» и испанской инквизиции, как это обыкновенно в таких случаях делается[20]. Достаточно вспомнить о не столь давних временах пребывания основной массы восточного еврейства в пределах Речи Посполитой, временах, почитаемых обыкновенно за сравнительно сносный период его существования. Всякому будущему исследователю взаимоотношений католичества и иудейства придется подолгу останавливаться на исполненном многообразного значения феномене многовекового пребывания этнографического стержня еврейского народа в пределах государства, созданного тем из славянских народов, который более ревностно, чем все остальные, усвоил дух латинства (термин «создания» государства взят здесь отнюдь не в том смысле, который приложим к творческому освоению обширных и многонародных пространств; характерное для Польши — как и для Австрии, собирание разнородных и разноплеменных земель посредством дипломатических комбинаций и политических браков существенно отличается от строительства империй колонизационно-творческими усилиями).

Католическая прививка на даровитый, не лишенный многих благороднейших черт славянский дичок произвела в нем очень явственное искажение и опустошение; и недаром на латинской почве произросло то причудливое растение, тот гротескный и в некоторых чертах своего проявления — чудовищный феномен, который широко известен и за пределами социальных и интеллектуальных верхов польского общества, своего этнологического месторождения, под названием гонора польского. Не беремся судить о том, в каком смысле и в каких размерах факт польско-еврейской связанности повлиял на поляков, и мы a priori готовы признать в известных пределах справедливость польских жалоб, если такие существуют; но воздействие польского гонора на нравственную природу еврея, в душевных глубинах которого, может быть, нашлись какие-то отзывающиеся обратным эхом струны, оказалось поистине катастрофически ужасным. Отнюдь не причисляя себя к приверженцам нравственного детерминизма в смысле возможности и оправданности переложения ответственности за собственные грехи на плечи даже несомненного нравственного их виновника, но оставаясь исключительно на точке зрения чисто феноменальной пластичности нравственной действительности, мы не можем тем не менее пройти равнодушно мимо этого воспоминания, одного из ужаснейших, из сравнительно недавнего еврейского прошлого. Подвернувшись под тяжелую магнатскую руку как раз в период разгара формирования того польско-литовского правящего слоя Речи Посполитой, который впоследствии довел ее до окончательного крушения среди небывалого дотоле патриотического и нравственного позора, польский еврей без особенно жестоких или кровавых форм насилия к концу XVIII века оказался выжатым, опустошенным и использованным до конца, как верный и подобострастный слуга — Личарда шляхетского великолепия, как обратный отпечаток поддельной медали шляхетского гонора — и это в планах не только житейски-бытовых, но и политических и исторических: напомним постыдную роль, в которой было использовано, например, еврейское арендаторство как орудие угнетения православия и угашения русского самосознания в населении Западной Руси. Огромная часть самых отвратительных и ненавистных обликов и подобий, в которых являет себя еврей в своих прикосновениях и столкновениях с бытом и потребностями окружающей иноверной среды, генетически восходят ко временам польского эпизода истории восточного еврейства, и именно в тяжелой шляхетской школе перманентного унижения и нравственного калечения воспитался обретший бессмертие еврейский лакей, подхалим и хам, еврейский сводник, посредник, фактор и отельный «мешурес», наглый, нахальный и трусливый, ко всему готовый и на все способный. И если бы наши непримиримо и близоруко западнические периферийные интеллигенты, помешавшиеся на истлевающей трухе европейской вульгарно-смесительной пошлости, способны были исполнить свой истинный долг перед народом, они уже давно подумали бы о том, что для нас, восточных евреев, единственно-конкретная данность проблемы Востока и Запада в ее чисто-политическом аспекте заключается в роковой необходимости произвести решительный выбор между православной Россией и католической Польшей. Tertium non datur, и единственно открытая дорога для прочного приобщения к благам Запада из первых рук ведет через Польшу, на наших глазах возродившуюся из тьмы государственного небытия, принеся с собою во всей сохранившейся неприкосновенности большую часть своих старых политических и политико-воспитательных приемов по отношению к своему инородному населению и еще обогатив их какими-то причудливо-смесительными формами государственности, средними между властью шовинистической улицы и кабинетным лжебонапартизмом. Те из евреев-эмигрантов, кто имеет возможность наблюдать здесь, на Западе, приезжих евреев из так называемых восточных кресов Речи Посполитой, не может не поражаться быстротой понижения умственного и нравственного уровня тамошней еврейской интеллигенции за последние 12–13 лет; добавим еще, что те же результаты отрыва от России приходится наблюдать и на жителях остальных самоопределившихся областей, среди которых пальма печального первенства в этом отношении принадлежит, без сомнения, Бесарабии.