В своей политической активности сионизм исходит из факта торжества в государственном устройстве стран а временного Запада начал формально-демократических; именно в духе этих начал намечает он будущий строй «возрожденной» и «омоложенной» Палестины и вводит свое идейно-политическое течение в общеевропейское демократическо-народоправческое русло. Он приветствует факт образования демократических государств на месте павших абсолютистских и ставит перед общественной совестью народов Запада осуществление своей собственной мечты как дополнение и увенчание общеполитической программы демократизма.

В евразийской литературе, да и во многих произведениях русской общественно-политической и религиозно-философской мысли вообще, высказывались уже догадки о сокровенной онтологической и генетической связи современного поверхностного и вульгарно-фанатического демократизма обездушенных и обезбоженных толп больших городов с их ненасытной жаждой земных благ, наслаждений и зрелищ, — с идейным содержанием и политической практикой воинствующего католицизма. Не ставя себе задачей лишний раз пересказывать здесь соответствующие соображения, к которым мы отчасти еще вернемся, отметим только, что духовно ограниченные, тупо фанатические попытки европеизации восточно-еврейского народа со стороны сионистов заставляют верить, что в грядущей борьбе православно-восточных и европейско-католических начал, имеющей разыграться на границах и полях России-Евразии, — борьбе, исход которой, как мы дальше покажем, далеко не безразличен с точки зрения судеб восточно-еврейского народа — сионизму неизбежно предстоит сделаться проводником и пособником начал католических, сколь бы парадоксальным и даже комичным ни представлялось подобное утверждение тем из наших единоверцев, кто доселе не счел нужным уяснить себе глубинное различие между православной и католической стихиями христианства в их идейно-религиозном содержании и историческом проявлении. Что, в частности, сионизм считается с папским престолом, как с могущественной политической силой, имеющей оказать свое влияние и в грядущих политических судьбах сионизма, можно заключить из одного факта, в своем роде не менее пикантного, чем наше общее утверждение о том, что в известном смысле сионизм плывет в фарватере католицизма. Мы имеем в виду недавнюю аудиенцию в Ватикане виднейшего сионистского вождя Наума Соколова, сенсационная сторона которой, помимо иудейского вероисповедания г. Соколова, состоит еще и в том, что римско-католическая церковь в своих собственных извечных стремлениях к материальному овладению Св. Землей не может не быть, да и действительно себя выказывает непримиримым противником вожделений сионистских конкурентов. Впрочем, эта предпринятая г. Соколовым попытка полюбовного размежевания интересов сионизма и католицизма в Св. Земле, если действительно о ней шла речь, в призме материалистического сознания периферийного еврея преломляется, кажется, исключительно как обсуждение вопроса о католических церковных имуществах на территории Палестины. Но в этой области г. Соколову, надо думать, известно, что и восточная, греко-российская православная церковь, хотя бы только в этом ограниченном, имущественном смысле, не менее кровно заинтересована в вопросе о политической будущности Палестины. И вот, хотя ватиканский визит г. Соколова представляет собою политический курьез, годный для газетной смеси, эта политическая хромосома все же окрашивается в очень яркие и определенные цвета, если подвергнуть ее действию следующего коварного вопроса: скоро ли мы услышим, как г. Соколов в числе прочих знатных иностранцев посетил Москву для аналогичного ватиканскому свидания с заточенным местоблюстителем патриаршего престола?

Мы отнюдь не предлагаем читателям заняться угадыванием возможных ответов на этот вопрос, в данной постановке и по данному адресу лишенный всякого смысла, что, надеемся, не откажет признать всякий сионист, по причинам, о которых излишне распространяться. Но уже самая эта бессмысленность весьма показательна как непреложная демонстрация крепости и безнадежности того духовного плена, в котором держит периферийного еврея соблазн мощи земной и царствия мира сего.

Наше предыдущее рассмотрение и посильная критика, с точки зрения приемлемых для нас смыслов исторических судеб и метаисторических устремлений религиозного Израиля, распространенных среди еврейской интеллигенции утопий самоопределенческой и сионистской разрослись из стремления опровергнуть обмолвку Л.П. Карсавина относительно проявляемого в среде ее представителей стыда за свое происхождение. В основе нашего возражения лежала мысль о том, что такое еще и ныне нередко наблюдаемое явление коренится не в каких-либо глубинных коллизиях основного духовного субстрата еврейской национально-религиозной культуры с политическими и житейски-бытовыми проявлениями культур окружающих народов. Мы отнесли причины этого стыда к области гораздо более прикладного и утилитарного характера и указали, что он является; только внешней формой бытового приспособления еврейской периферии (с пределами которой область его проявлений в точности совпадает, что, впрочем, с самого начала было ясно для самого Л.П. Карсавина) к исходящим из этого окружения силам религиозного, культурного и политического отталкивания. Но проблема отталкивания переживания в глубине нравственного сознания периферийного человека отнюдь не в тонах большой и мучительной трагедии, и тот образ мятущегося еврея, духовно мучимого алканием истинного братства с окружающим иноверным человечеством, который создан, например, русской интеллигентско-гражданственной беллетристикой, едва ли может быть наблюдаем в эмпирической действительности — надо иметь мужество открыто в этом сознаться. Современный же периферийно-еврейский интеллигент даже щеголяет своим неисканием и нежеланием любви со стороны представителей окружающей стихии и требует для себя только внешне-правового уравнения и удовлетворения на основании чисто формальных, даже в смысле столь излюбленных им «гарантий», упирающихся в пустоту, западно-демократических и уравнительных начал. Ничто ему не чуждо в такой степени, как человечный и истинно-религиозный идеал сближения и примирения в духе истинной, деятельной, подвижничествующей любви.

Несмотря на действительную внешнюю огромность числа мучеников и количества страданий, понесенных историческим еврейством на его воистину тернистом пути, внутренняя ценность и огромная значительность этого приобретенного нравственного капитала — этого сокровища на небесах в смысле Нагорной проповеди — в наше время в значительной степени умалены по вине нашей периферии, поскольку она является представителем и водителем еврейства. Ибо в ней неистребимо чувство некоего официального, обязательного оптимизма, устанавливаемого исключительно в сфере земных, посюсторонних и внутриисторических целей и удовлетворений.

Вот эта-то оптимистически-целевая установка на имеющее последовать в конце долгого и страдальческого пути, но еще в пределах земных, исторических судеб человеческого рода утешительное и вознаградительное благополучие, столь близко напоминающая лжеэсхатологическую устремленность современной демократии с ее верой в прогрессивность земных путей человечества и недаром в столь многих отношениях вливающаяся в ее политическое русло, в наше время с необычайной силой одержимости укрепляется в своем предстоянии духовным очам периферийного еврейства историческими явлениями, связанными с катастрофическими событиями последних десятилетий. Отсюда эта несокрушимая уверенность его, что и в дальнейшем все пойдет к лучшему, что, в частности, и положение евреев среди окружающих народов в аспекте культурном и правовом, в общем, неуклонно улучшается и укрепляется («консолидируется» — выражаясь модным демократическим словечком) и что надлежит с несомненностью ждать и еще дальнейших улучшений в том же направлении.

Именно к разряду этого рода явлений вся еврейская интеллигентская верхушка целиком, без различия «правизны» и «левизны» оттенков, за столь ничтожными исключениями, что их не стоит особо оговаривать, относит тот комплекс событий необычайно напряженного трагизма, чреватый необозримыми последствиями для грядущих мировых судеб человечества, который слишком кратко, лапидарно и неадекватно обозначается как русская революция.