Хотелось бы от артистки чуть-чуть большей осторожности в верхних регистрах на forte, чтобы сохранить всю чистоту голоса.

Из всех участников концерта только один не был на высоте призвания – это дребезжащий рояль. Неужели нельзя было предупредить это?

Публики было больше, чем вмещали подоконники.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1911. – № 263 (29.11). – С.2

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Концерт Бронислава Губермана»

Б. Губерман. 1916 год

Г. Губерман среди скрипачей, – бесспорно крупная величина.

У него великолепная техника, мягкий смычок и большой художественный вкус.

Но г. Губерман не только хороший скрипач. Он умеет быть проникновенным чутким художником нежным поэтом звуков.

Таким проявил он себя в последнем, сыгранном на bis «Ноктюрне» Шопена, исполнив эту вещь с непередаваемой прелестью глубокого, искреннего лиризма, чуждого тени той сентиментальной слащавости, с которой часто трактуют Шопена с эстрады.

Но таким вдохновенным художником он бывает, к сожалению, не всегда. Иногда он играет «формально» и даже несколько апатично (соната Рубинштейна). И тогда в игре молодого артиста, обладающего вообще блестящею техникою, встречаются даже технические шероховатости, которые зависят не от недостатков техники, а от некоторого пренебрежения ею.

О технике можно «забыть», не уделяя ей внимания и всецело отдаваясь художественным переживаниям лишь тогда, когда техника не только достигнет полного совершенства (чем уже обладает г. Губерман), но и органически сольется со всем существом артиста, сделается его «второй натурой», станет также неощутима, как процесс дыхания, – а это приходит лишь в зените творческой работы…

Но как бы не была разноцветны отдельные моменты исполнения, игра г. Губермана в целом производит глубоко художественное впечатление.

Прежде всего, поражает удивительно мягкий, нежный ласкающий тон.

Из своего великолепного инструмента артист-художник извлекает тончайшую, как паутина, нить звуков и сплетает их в нежные, полупрозрачные, какие-то Ботичеллевские образы…

Затем экспрессия

Здесь он художник par excellence.

Такую филигранную отделку, такую громадную скалу от пиано к форте, такое разнообразие звуковых светотеней редко приходится слышать.

Эта экспpeccия дает ему возможность сделать интересными для самой широкой публики такие «скучно-классические» вещи, как «Романс» Бетховена, или совсем «этюдная» прелюдия Баха.

В «Гавоте» и «Менуэте» Бахa был стиль проникновения в духе эпохи, отстоящей от нас на два столетия, – так непринужденно чувствовал себя артист в этом чопорном и наивном веке париков и фижм. 0собой признательности заслуживает г. Губерман за строго выдержанный репертуар пьес. Перед ним, как всяким артистом, два пути: один – выступать с «салонным» репертуаром и получать за это безусловно более шумный успех. Второй путь – менее благодарный, но более достойный: не гоняясь за внешними успехами, быть истинным артистом до конца и исполнять лишь то, что представляет действительную ценность.

Г. Губерман избирает второй путь и тем закрепляет за собой большую художественно– культурную заслугу.

Пианист г-н Шпильман выступал с Свендсеновским «Карнавалом в Париже».

Карнавал прошел без оживления. Не было обычной пестроты и шума, не чувствовалось ни биение пульса большого города, ни праздничного настроения. Уныло бродили арлекины, в поисках Коломбины, которая не пришла, должно быть, по случаю ненастной погоды. Было серо и хмуро, моросил дождик. Не удался карнавал.

P.S. Г. Бронислав Губерман в телеграмме, присланной из Витебска, извиняется, что по семейным обстоятельствам вынужден был спешно уехать, и не мог, поэтому, пойти навстречу желанию публики и продлить несколько свой концерт.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1911. – № 276 (15.12). – С. 2

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Концерт Альфреда Ген»

«В понедельник вечером 6-го июля.

Ты страдаешь, ты, мое сокровище! Ах, где я, там и ты со мной; зная, что ты моя, я добьюсь того, что мы соединимся; что это будет за жизнь!!! Да! Я плачу, когда подумаю, что ты не раньше субботы получишь весточку от меня… Покойной ночи… Не целое ли небо открывает нам наша любовь, – и не также ли она непоколебима, как небесный свод».

7 июля.

Едва проснулся, как мысли мои летят к тебе, бессмертная любовь моя! Ты не смеешь сомневаться в моей любви, некогда другая не обладает моим сердцем! О, какое страстное желание видеть тебя, моя жизнь… Никогда не сомневайся в верности любимого тобою Л.

Люби на веки тебя, меня, нас.

Эта безумные письма писал Бетховен графине Джульете Гуакарди, в браке с которой он мечтал найти высшее счастье. Но эти мечты не сбылись. Она не могла помириться с необходимостью «ждать» и порвала с Бетховеном. И на этот раз личное счастье ушло от Бетховена, как и раньше, когда любимые им женщины предпочитали партию с «менее» талантливыми, но более блестящими представителями высшего общества. В отчаянии Бетховен хотел уморить себя голодом, три дня, скрываясь в саду своего испытанного друга, гр. Mapии Эрдеди. Когда его нашли в пытались узнать, что с ним, он упорно молчал, а когда заговорил, это был язык сонаты «Араssiоnata», op. 57.

И эти глубокие переживания, записанные дрожащей рукой гения, оказались запечатленными на век. Но как воскресить их пред нами? Как оживить мертвые точки нотного письма?

Рихард Вагнер в своем интересном этюде о Бетховене говорит, что в творчестве Бетховена блестяще подтверждена теория Шопенгауэра о том, что музыка – это единственное средство познать нуменальный мир, войти в непосредственное отношение с «душой''. Это справедливо настолько, поскольку исполнителем и выразителем своего „нумена“ является сам композитор.

Но там, где исполняется чужое произведение, заключающаяся в произведении „душа“ композитора проходит сквозь призму настроений и пониманий исполнителя и, таким образом, слушатель получает представление о „душе“, „нумене“ творца со вторых рук.

Отсюда ясно, как много требуется от исполнителя, чтобы он передал переживание творца с возможной чистотой и неприкосновенностью.

Таким исполнителем оказался молодой, но уже завоевавший большую известность, пианист Альфред Гён.

Он был хорош во всех номерах разнообразной программы, но соната апассионата, соната страсти, доминировала, и пред блеском этого исполнения меркло все остальное. Вся страсть, вся неудовлетворительность, все разочарование несбывшимися мечтами были переданы с изумительной силой и экспрессией. Это был какой-то синтез тоски о несбывшемся, страсть до боли, мученье, переходящее в наслаждение.

Andante сon moto: желание религиозного композитора найти утешение в религии, невозможность и этого, и горький смех над собой, и отчаянье, не знающее границ…

Так играть может только большой артист и, при том, в тот счастливый период, когда искусство еще не сделалось ремеслом, когда только выковываются художественные образцы, когда исполняемое переживается всем существом. Для такого исполнения мало техники, надо иметь большую душу. В этот вечер г. Ген оживил и заставил говорить так страстно, так красноречиво о своих страданиях подлинную душу „нумен“ Бетховена.

Из других номеров программы следует отметить симфонический этюд Шумана, в котором сказалась вся капризная Муза композитора.

Прекрасно были переданы артистом неожиданные переходы настроений, от бурно-веселых, жизнерадостных, к глубоко-тоскующим. В бешеном деортиссимо артист не уступает по силе Гофману, и также хорошо владеет нежнейшим пианиссимо.

Шопена г. Гён исполняет хорошо, но это, по-видимому, не в его индивидуальности. Не то, чтобы он не мог дать нужного пианиссимо в ноктюрне или вальсе, но это как-то не по нем. Он не нежный Миннезингер, в нем живет душа викинга. Не борцу, закаленному в битвах, мечтать и вздыхать при луне.