Лизаша ударила кончиком белой салфетки его:

- Вот же вам!

Он - подставился.

С явным вкушал наслажденьем тетерьку: тянулся к серебряному холодильнику он: за бутылкой вина; и Митюше фужер наливал - до краев: золотистой струею.

Тянулся с фужером: обдал согревательным взглядом: но взгляд - ледянил; и вставало, что этот - возьмет: соком выжмет:

- Так чокнемся!

Он развивал откровенность.

Так было не раз уже: будто меж ними условлено что-то: а если и нет, то условится; это - зависит от Мити; Лизаша - ручательство: впрочем, - условий не надо: понятно и так.

Они чокнулись.

В жестах отметилось все же - насилие: стиск, слом и сдвиг.

В то же время кровавые губы улыбочкою выражали Лизаше покорность: казалось, - глазами они говорили друг другу:

- Теперь - драма кончена.

- Что это?

- Как, - мне еще?

- Ну же, - чокнемся!

- Я, Эдуард Эдуардович, - я: голова моя слабая!

- Не опьянеете!

Видел, пьянея, - в движеньях Лизаши - какое-то: что-то; во всей атмосфере стояло - какое-то: что-то... душерастлительное и преступное.

Дом с атмосферой!

Лизаша сидела с невинным лицом:

- Митя, - вы что-то выпили много: не пейте!

- Оставь, - снисходительным жестом руки останавливал Эдуард Эдуардович.

Митя бессмыслил всем видом своим:

- Так ваш батюшка - что?

- Говорите: бумаги свои держит дома?

- Так письменный стол, говорите?

- Что?

- Все вычисляет?

- Когда его можно застать?

- Поправляется?

- Эдакий случай несчастный!

Хладел изощренной рукою (с поджогом рубина), которою он протянулся за грушей.

"Лизаша, Лизаша", - кипело в сознании Мити.

И видел: мадам Вулеву и Лизаша - исчезли.

- Лизаша!

Мандро развивал откровенность - так было не раз уже: будто меж ними условлено что-то; а если и нет, то - условится; это - зависит от Мити; Лизаша - ручательство; впрочем - условий не надо.

Понятно и так.

17.

Голова закружилась: и чувствовал - вкрап в подсознанье. Вина? Или взгляда Мандро? Он - не помнил: в ушах громко ухало; помнил - одно, что условий не надо: понятно и так; очутился в гостиной; наверно в сознании был перерыв, от которого он вдруг очнулся: пред зеркалом.

Кто это?

Красный, клокастый, с руками висляями, - кто-то качнулся у кресел, кругливших свои золоченные, львиные лапочки; Митя склонился на кресло: пылало лицо; и в мозгах копошилось какое-то толокно, 1000 из которого прорастало желанье: Лизашу увидеть, сказать про свое окаянство; за этим пришел.

Точно сон, появилась Лизаша.

Она, как водою, его заливала глазами: стояла в коричневом платьице, с черным передником - на изумрудном экране, разрезывая златокрылую птицу.

- Вы, Митенька, пьяны.

- Нет, знаете, - дело не в этом, а в том, что мне очень, - вы знаете.

Тут он качнулся, схватившись за кресло.

- Ну да: говорили вы это уже.

- Нет, Лизаша, - послушайте: я - ничего не сказал: я пришел говорить: и вы знаете сами, что я ничего не сказал.

- Что такое?

- Подделал, Лизаша!

Она посмотрела вполне изумленно:

- Подделали! Вы? Что такое подделали?

Руку взяла и погладила:

- Подпись отца я подделал.

- Да нет!

И Лизаша погладила щеку, рукою холодной, как лед, поднимая в пространство какие-то неморожденные взоры:

- Несчастненький.

Он за нее ухватился: она - отстранялась.

- Нет, - тише... Вы, бог знает... Пьяны...

Лицом подурнела: и - дернулась, видя, что Митя идет на нее: отступала к портьере.

- Нельзя!..

Он схватился рукою: рвалась; не пускал.

- Ах, жалким вы жалкехонек, Митенька.

И унырнула за складки портьеры, оставивши ручку свою в его цепких ладонях; он к ручке припал головой, покрывая ее поцелуями; ручка рвалась - за портьеру:

- Пустите же, - раздавался обиженный голосок, как звоночек, за складкой портьеры.

И тут же на голос пошел быстрый шаг.

Ручка выдернулася.

Между складок портьеры наткнулся на... крепкий кулак, его больно отбросивший: тут растопыривши пальцы, скользнул: и - откинулся: складки портьеры разрезались; ясно блеснули - манжетка, рубин и линейка: линейка рассвистнула воздух, врезаяся гранью в два пальца.

И пальцы - куснуло расшлепнутым звуком: они - окровавились.

Точно раздельные злые хлопочки отчетливо так раздалось за портьерой:

- Ха-ха!

Перекошенною гримасой оттуда просунулася седорогая голова и две иссиня черные бакенбарды.

Тут Митенька бросился в бегство: за звуком шагов раздавалась пришлепка.

Сразбегу наткнулся на лысого господинчика он.

...............

Господин Безицов разлетелся к порогу гостиной.

Там встретил его фон-Мандро, оборудовав рот белой блеснью зубов, и втыкаясь глазами бобрового цвета; сжал руку, затянутый позою, найденной в зеркале.

...............

Ацетиленовый свет, ртутно-синий; и там - розовенье: реклама играла: фонарные светы казались зелеными: окна вторых этажей утухали; а выше, в багровую тьму уходя, ослабели карнизов едва постижимые линии; шлепало снегом холодным в ресницы: бессмыслилось, рожилось, перебегало дорогу; отбитые пальцы горели; душа изошла красноедами; щеки пылали; и ухали пульсы.

Бежал, заметаемый снегом, сметаемый вихрем: все пырскало - крыши, заборы, углы: порошицей, блистающей ясенью: крылья снегов зализали круги фонарей; и все - взрезывало; перебегали дорогу: шли - по-двое, по-трое: шли - в одиночку; шли слева и справа - туда, где разъяла себя расслепительность; шли перекутанные мехами мужчины; шла барышня в беличьей кофточке; дама, поднявшая юбку, с "дессу" бледно кремовым, - выбежала из блеска; за нею с серебряным кантом военный, в шинели и в - розовордяных рейтузах.

Там шуба из куньего, чернобелого меха садилась в авто - точно в злого, рычащего мопса, метнувшего носом прожектор, в котором на миг зароилась веселость окаченных светом, оскаленных лиц, - с золотыми зубами.

Побежал мужичок.

- Эка студь!

И морозец гулял по носам лилодером.

...............

Лизаша была у себя: ей представился Митя; его стало жалко: того, что случилось в гостиной, она не видала: видала мадам Вулеву.

От мадам Вулеву же ничто не могло укрываться.

18.

Форсисто стоял Битербарм; ферлакурничал перед мадам Эвихкайтен: форсисто вилял, и локтями, и задом:

"Энтведер" - не "одер".

Мадам Эвихкайтен плескалася в сером в тени тонконогой козеточки, приподымавшей зеленое ложе, как юбочку нежная барышня: в книксене:

- Великолепно: "энтведер" не "одер"...

Энтведер, затянутый в новенький, синезеленый мундир ( 1000 с белым кантом), - вмешался:

- На этот раз вы, Битербарм, оплошали: ведь предки мои проживали на Одере.

Вот ведь судьба.

Битербарм - поле прыщиков: зубы и десны: и - что еще? Род же занятия спорт: но не теннис, - футбол: про себя говорил он: - Я - истый гипполог.

- Послушайте, - вдруг обратился он к Зайну, - скандал с Кувердяевым? Правда, что в классе ему закатили пощечину?

Зайн, тонконогий воспитанник частной гимназии Креймана, очень витлявенький щеголь, с перетонченным лицом, отозвался.

- Ну да, - что-то вышло!

- Как что? - удивился Энтведер. - Вполне оплеуха.

- В чем дело?

- История грязная!

Зайн отошел; уже с Вассочкой Пузиковой разводил фигли-мигли; ведь все говорили, что он - содержанец.

А бог его ведает!

- Ну что, мадемуазель Бобинетт?

Почему-то здесь, в доме Мандро, называли все Вассочку - так. Приходили все новые гости.

Лизаша в атласно-сиреневом платье, отделанном кружевом, с грудкой открытою, вся голорукая, дергала голеньким плечиком; мило шутила с гостями; ее развлекал разговором Аркадий Иванович Переперзенко, сын коммерсанта, художник, писавший этюд "Золотистую осень разлук", член кружка "Дмагага" (почему "Дмагага"?); член кружка "Берендеев", искусный весьма исполнитель романсов Вертинского, друг Балтрушайтиса, "Сандро" (опять-таки - "Сандро" при чем?); он себя называл Ботичелли Иванычем: ну - и его называли они Ботичелли Иванычем; был он пробритый, дородный: в очках; носил длинные волосы; шелковый шарфик, повязанный пышно, носил.