— Но мосье Брюнель ничего не имеет против домашних туалетов мадам Брюнель?

— Он? Это в его вкусе. Это совсем не в жанре Дианы, но она заказала себе все эти капоты из фамильных старинных кружев исключительно для того, чтобы соперничать с актрисами, чтоб удержать его.

Вернувшись домой, Блэны обменялись впечатлениями. Что подразумевала мать, говоря об актрисах, с которыми ему приходится встречаться по делу?

— Я убеждён, — сказал господин Блэн, — что он торгует живым товаром. Что же касается Дианы — это вещь! Но обходится она, должно быть, в копеечку.

Госпожа Блэн обратила его внимание на то, что он разговаривал с Дианой слишком оживлённо. «Это было заметно, друг мой, это было заметно». Тогда сцену устроил господин Блэн.

На генеральной репетиции новой пьесы Бернштейна Виснер был в ложе Брюнелей вместе с Робертом и миссис Пэйдж. В антракте миссис Пэйдж вынула из бисерной сумочки письмо и передала его Диане. Диана прочла, воскликнула: «Какая гадость!» — и передала листок Жоржу. Жорж рассмеялся своим добродушным смехом и спросил миссис Пэйдж, показала ли она письмо Роберту.

— Только что, — сказала миссис Пэйдж.

— Тогда, — продолжал Жорж, — его остаётся прочесть только Виснеру.

Диана инстинктивно сделала движение, чтобы отнять письмо, но оно было уже в руках фабриканта. Тот в нерешительности помедлил, глазами спрашивая разрешения у миссис Пэйдж. Миссис Пэйдж кивнула головой. Письмо гласило:

«Старая дура, ты собираешься сделать глупость, из-за которой будешь кусать себе локти. Если ты выйдешь замуж за сэра Роберта де Неттанкур, такого же виконта, как я, то он наставит тебе рога в первую же брачную ночь. У него есть любовница, которой он носит пирожные со стола своего зятя. Зовут её мадемуазель Люлю. Если ты хоть на минуту могла вообразить, что он женится на тебе ради твоих прекрасных глаз, то ты просто непозволительно глупа. Роберт женится на тебе только ради твоих капиталов. Неприятно правду слышать, но тебе придётся привыкнуть к этой мысли. Пример Бони де Кастелиан вскружил ему голову. Неужели ты думаешь, что во Франции мало своих женщин, умных, красивых, интересных, которые бы могли составить счастье такого человека, как твой Роберт? Поверь мне, о нём не стоит жалеть: это ничтожество, альфонс, он всегда жил на содержании либо у сестры, у этой девки, либо у зятя, этого Гобсека. Поверь мне, лучше будет, если ты соберёшь свои манатки и без разговоров уберёшься в Чикаго.

Некто, жалеющий тебя, и которому всё это претит».

Оторопевший Виснер смотрел на письмо. Наконец он вымолвил:

— Да, вот это загнули!

— Ужас! — вздыхала Диана.

— По-моему, это просто смешно, — сказал Жорж.

Но Роберт нервничал:

— Мне кажется, что следовало бы спросить Нелли, что она об этом думает…

— Это очень по-французски, очень интересно, я пошлю письмо моему отцу для его исторической коллекции. Дарлинг, Роберт, нам кто-то кланяется…

Все оглянулись. Но Роберт, явно озабоченный, очень громко продолжал:

— Хотел бы я знать, кто это…

Жорж, не поняв, ответил:

— Это молодой де Сабран, со своей возлюбленной, Мартой С… из «Пале-Рояля» ¹⁸.

Диана, чрезвычайно заинтересованная, разглядывала актрису. Красивая женщина. Виснер, оживившись, воскликнул:

— Она, должно быть, совсем не дурна в постели… в первом акте.

V

Гюи играл на скрипке Молитву из «То́ски». Ему было девять лет, но в школу его не отдавали. Диана находила, что достаточно одной госпожи де Леренс и что совершенно лишнее посылать его в школу, где детей обучают математике и всяким «предметам», ненужным для человека искусства. Гюи посвятит себя искусству. Это был довольно красивый ребёнок, очень пухлый, с чёрными, как у матери, глазами, светловолосый. Круглые, несколько пухлые щёки, с ярким пятном румянца посредине, казалось были вылеплены из каши, которой его кормили по утрам. От него пахло апельсиновым вареньем. Обычно он был одет в бархатный синий или чёрный костюмчик — прямая курточка, штанишки, схваченные ниже колена, и белый атласный жилет. «Совершенный Ван-Дейк», — говорила госпожа де Неттанкур. Подстрижен он был «aux enfants d’Edouard» — с чёлкой и под скобку.

Он по-прежнему ежедневно гулял с госпожой де Леренс, но в парк Монсо они больше не ходили, — там было слишком много нянек и ребятишек. Прогулки свои Гюи и госпожа де Леренс, конечно, хранили в тайне. Ходили по универсальным магазинам, где есть на что посмотреть! Госпожа де Леренс примеряла шляпы. Маленькие, большие, с полями, наколки из фиалок.

— Посмотри, Гюи, что теперь носят. По-моему, это просто смешно. Чем у этих ветрениц в нынешнее время набита голова…

— Эта шляпа очень вам к лицу, мадам, — говорила продавщица.

— Пожалуй… Нет, всё-таки я бы не решилась выйти на улицу в таком виде.

— Дело привычки, мадам. Главное, чтобы было к лицу…

В те времена можно было заказать на дом что угодно и некоторое время держать, не заплатив. Это было удобно. Госпожа де Леренс заказывала себе необычайное количество вещей. Дней через восемь она всё возвращала обратно. Это превратилось в игру, и Гюи, которому сначала было стыдно, тоже стал играть, как будто он покупает.

— Скажите, мадам, нельзя ли, чтобы вам послали вот это ружьё?

— Ружьё? Ты с ума сошёл!

Мерить декольтированные платья она тоже не соглашалась, как Гюи её об этом ни просил. Зато она выбирала жемчуга на улице Мира, что уж совсем было неправдоподобно: раздосадованные приказчики отвечали сухо, держались поближе к футлярам и спешили их убрать.

Только потому, что мадемуазель Тернар, учительница музыки Гюи, переехала на улицу Курсель, совсем рядом с Брюнелями, Гюи стали пускать к ней без провожатого; и его предупредили, что, когда он будет выходить к госпоже Тернар, ей будут сообщать об этом по телефону, и она в свою очередь будет сообщать по телефону об его уходе, чтобы он не вздумал по дороге задерживаться.

Диана не так боялась автомобилей, как уличных знакомств. Уже относительно парка Монсо она давала госпоже де Леренс тысячу наставлений. Мало ли с кем ребёнок может подружиться. Бог знает с какими детьми, а потом мальчик вдруг скажет что-нибудь этакое. Не говоря уже обо всём остальном, чему они могут его научить. Госпожа де Леренс поддакивала. По её мнению, ребёнок должен иметь перед глазами только такие предметы, которые достойны подражания.

Вообще Гюи ни с кем не дружил. Лето он проводил в Неттанкуре, и там ему с крестьянскими детьми играть не позволяли. Когда бабушка уезжала на курорт, его оставляли под присмотром госпожи де Леренс, которую приглашали на три недели, как раз на время лечения госпожи де Неттанкур. Что же касается Брюнелей, то они рады были, что могут свободно вздохнуть в Довиле или Пари-Пляже.

— Жоржу, — говорила Диана, — необходимо отдохнуть. Я не хочу навязывать ему мальчика летом, хотя Жорж и считает Гюи своим сыном. Удивительно, как он относится к нему.

Правда, изредка Гюи приглашали на детские праздники к друзьям Жоржа. Но из этого ничего не получалось. Гюи робел перед другими детьми. «Дичок он», — объясняла его бабушка.

Каждый год на рождестве Брюнели устраивали ответный вечер. В холле стояла огромная ёлка, вся в электрических огнях, и вместе с детским праздником был праздник для взрослых. Мужчины и дамы наряжались в бумажные колпаки, трещали хлопушки, танцевали котильон по всему дому, а Жорж наряжался дедом-морозом, и на ёлке висели офицерики из папье-маше, а на лестнице стояли офицеры живые. Проходя под пучком омелы, подвешенным в холле, надо было целоваться. Генерал Дорш никогда не пропускал этого дня. Диана громко смеялась, а господину Виснеру, казалось, было совсем не весело.

Обычно же Гюи бывал один. Мать говорила с ним по-английски, но с тех пор как уехала nurse, он стал понемножку забывать язык. Тогда ему начали давать одни только английские книги, из тех, что нравились Диане: «Алиса в Стране чудес» с иллюстрациями Рекхема, «Джунгли» и «Тарзан». Генерал Дорш выдавал свои затаённые мысли, даря Гюи к каждому новому году по книге капитана Данрита: «Роковая война», «Воздушные беглецы» и так далее.