У подполковника Меркюро не хватало сил делать замечания своей свояченице, а так как его назначили куда-то в тихую провинцию, в глушь, то он удовольствовался тем, что не пригласил её туда. Кстати, и Елене не очень этого хотелось.

Катерина путешествовала. В Женеве она встречала друзей своей матери, старых русских эмигрантов. Её вид, её поведение их возмущали. Одних — потому что они были республиканцами, которые хотели бы видеть у себя демократию по французскому образцу, и она их считала буржуями. Других, социалистов, — оттого что они мало уважали тех людей, среди которых она вращалась, и один из них откровенно сказал ей, что рабочему движению не нужны проститутки.

В одном провинциальном городе, в Нанси, что ли, у неё были неприятности из-за женщины, поднявшей шум у дверей гостиницы, где Катерина находилась с мужем этой дамы, молодым фабрикантом. Вмешалась полиция, Катерину стали расспрашивать, на какие средства она существует, и ей пришлось телеграфировать Жану Тьебо. Он поставил на ноги всё министерство и даже обратился к господину де Хутен. Господин де Хутен мимоходом замолвил словечко перед префектом, и всё устроилось.

Но когда Катерина вернулась в Париж, Жан опять предложил ей выйти за него замуж, и Катерина чуть было не рассмеялась ему в лицо. Чтобы путаться с ней, в браке нет необходимости. Теперь это было для неё неважно.

Он действительно почувствовал, что она хочет ему заплатить, и страшно покраснел. Ему было смертельно грустно.

Затем генерал Дорш вызвал его к себе, — ведь генерал был товарищем его отца:

— Садись, Жан. Можешь думать, что хочешь, относительно того, что я собираюсь тебе сказать… Ты, конечно, свободен. Абсолютно свободен. Ты меня понимаешь? Абсолютно свободен.

Капитан Тьебо не мог понять, к чему он клонит. Генерал рассказывал о своих похождениях. В Аннаме у него была девочка, гм, словом — миленькая. Что делать — молодость! Молодость требует своего, так, кажется, говорят. «Я, конечно, не провожу никакой аналогии, никакой. В Мадагаскаре у меня была креолка… но всё проходит, мы верные слуги Франции. Сегодня здесь, завтра там». У Жана впереди блестящая карьера. Нельзя из-за глупостей портить эту карьеру.

Всё это за чашкой кофе и рюмочкой арманьяка.

Если Тьебо хочет жениться, пожалуйста, это очень легко. Невест сколько угодно. «Уверяю тебя. Такой красивый парень, как ты! Не скромничай!»

Конечно, его право выбирать. Но в качестве старого друга его отца генерал Дорш позволяет себе советовать ему не делать глупостей. Барышня Симонидзе…

Тьебо встал и вытянулся во фронт. Он резко оборвал отеческое наставление. Его частная жизнь никого не касается. Если его карьера пострадает от…

— Перестань говорить глупости! — воскликнул генерал. — Значит, эта… женщина действительно хочет тебя на себе женить?

Тьебо с великими трудностями удалось восстановить истину. Не думаете же вы, что генерала Дорша можно убедить в том, что такого рода женщины отказываются от брака? Словом, он хорошо сделал, что поговорил с этим сорвиголовой, который утверждал, что женится на мадемуазель Симонидзе, если она его только пальчиком поманит.

Генерал попробовал ему объяснить, что сам префект полиции встревожен тем, что он сбивается с пути из-за… иностранки. Об этом говорилось в кабинете министра. Мадемуазель Симонидзе встречается с анархистами. Известно, что Тьебо к ней сильно привязан. Словом, решили, что Дорш в качестве начальника и друга…

Тьебо церемонно раскланялся и ушёл. Никогда в жизни он больше не встречался с генералом Доршем иначе как по долгу службы.

Но как-то раз — госпожи Симонидзе не было дома — у дверей квартиры на улице Блез-Дегофф позвонили. Катерина сама открыла. В дверях стоял господин, явно чувствовавший себя неловко в штатском платье; из чересчур коротких кожаных перчаток вылезали широкие красные руки; на верхней губе — белокурая щёточка усов. Он с подчёркнутой вежливостью снял котелок, с таким видом, как будто и не обязан был его снимать, и, зайдя в комнату, немедленно обвёл её рыщущим взглядом.

Словом, это был полицейский, но полицейский — военный: не следует смешивать. Он пришёл, чтобы объяснить мадемуазель Симонидзе, что она будет в жизни капитана Тьебо настоящим гандикапом. Очевидно, слово это ему понравилось, потому что он повторил несколько раз: гандикапом. Этого, редкого по своим качествам, офицера ожидало самое блестящее будущее. Известно, что он считает себя женихом мадемуазель Симонидзе. Конечно, он, как рыцарь, не захочет взять обратно своего слова. И, конечно, никогда министерство, которое слепо, просто слепо доверяет капитану Тьебо, не даст мужу мадемуазель Симонидзе тех назначений, которые ожидают капитана Тьебо. Мадемуазель Симонидзе, конечно, понимает. Интересы национальной обороны… Иностранка всегда останется иностранкой, к тому же политические убеждения мадемуазель Симонидзе… Конечно, возможно, капитану Тьебо неизвестны все подробности жизни мадемуазель Симонидзе. Было бы так хорошо, так красиво со стороны мадемуазель Симонидзе понять, самой начать разговор, сказать капитану…

Катерина слушала гостя, не перебивая. Её брала то ярость, то отвращение. И вдруг выгнала его вон; на лестнице он опять обнаглел, он предлагал ей хорошенько подумать.

Она вызвала Жана и рассказала ему всю сцену. Он страшно побледнел. Что он может сделать? Кому пожаловаться?

— И вы думаете, — сказала Катерина, — что я соглашусь из-за вас терпеть такие неприятности? Из-за удовольствия вас видеть? — И она его выгнала, как выгнала полицейского.

Жан так никогда и не узнал, что в эту минуту он упустил свой единственный шанс: если б он тогда сказал, только сказал, что уйдёт из армии, может быть, она бы его полюбила. Да, но Родина? Но — Долг?

XXII

Соланж опять выходила замуж. За довольно богатого человека, фабриканта с севера Франции. Тридцать лет. Отцовское состояние уже на руках; сын старого друга Ионгенсов, которого они потеряли из виду. Словом — подходящая пара. Они встретились благодаря господину де Хутен. Случайно.

Пьер Лефрансуа-Гезэ провёл свою бурную молодость, если верить Марте, в Париже. Теперь приходилось вернуться в окрестности Лилля, в кирпичный замок, откуда он будет управлять фабрикой. В Париже он оставляет за собой небольшую квартиру, недалеко от пансиона Марты. У него было две машины. Он хорошо знал женщин. Соланж будет счастлива.

Не откладывая в долгий ящик, в два месяца всё было сговорено. Катерина, которой в этот день нечего было делать, усталая, — она не понимала отчего, и колено тоже что-то болело, — пошла на свадебный бал.

Жорис де Хутен не мог присутствовать на балу, ему пришлось отлучиться куда-то по делам; он позвонил по телефону, в то время как гости стояли вокруг устроенного кондитерской Гансэ (той, что на авеню Виктор Гюго) буфета и ели птифуры. Марта очень огорчилась, очень.

Говорили главным образом о краже «Джиоконды».

Катерина с любопытством разглядывала новобрачных. Его она видела в первый раз. Несколько одутловат, но в общем не дурён собой; хорошо знаком со всеми видами спорта. Небольшой шрам на щеке: шальная дробь во время охоты… Он, смеясь, объяснил, как это случилось. Красивые, слишком мягкие руки. Глядя на него, Катерина невольно думала о том, как держатся рабочие, привыкшие, чтобы сумка с инструментами оттягивала плечо.

Она внимательно рассматривала господина Пьера Лефрансуа-Гезэ. Прекрасный экземпляр мужчины без изъяна. Бездельник, на котором ничто не оставило следа… если не считать шрама от дроби из охотничьего ружья. Муж, о котором мать семейства, не очень довольная собственным мужем, мечтает для своей дочери. В точности. С вытекающими отсюда материнскими наставлениями. Катерина подробно рассматривала, раздевала его. И господин Пьер Лефрансуа-Гезэ начинал забывать, что в день свадьбы полагается ухаживать только за своей женой. Катерина чувствовала от этого какую-то усталость. Она слишком хорошо в конечном счёте знала мужчин, их повадки.