— Скоро тридцать. Но ты мне не отвечаешь, так и уйдёшь. Продать мне мои «Сталелитейные» или нет?

— Делай как хочешь. Но если будет война, то самое выгодное — это «Сталелитейные Лонгвей»…

— Не говори ты мне о войне! Пойми, что есть вещи, которых мать офицера слышать не может. Если будет война, я лучше сразу покончу с собой, чтобы не видеть этого!

Фернан рассмеялся, поцеловал мать и, так как было уже восемь часов, взял такси, хотя до улицы Вавилона было недалеко, — шофёр проворчал что-то о людях, которые не могут пешком и шага пройти.

После пятимесячной забастовки эти шофёры отнюдь не стали любезней.

Подполковник Меркюро с женой жили в доме с видом на сады китайского посольства. Он служил в генеральном штабе, и Жак де Сабран был его подчинённым. За столом Фернан передал свой разговор с генералом Доршем. Меркюро зычно захохотал.

— Что вы наделали! Неужели вы, молодой человек, до сих пор не знаете, что Дорш живёт с прекрасной мадам Брюнель?

— Быть не может!

Фернан был потрясён, уничтожен. Но он всё-таки ничего не замечал, кроме сестры госпожи Меркюро, Катерины; он так боялся, что её сегодня не будет.

В 1912 году Катерине было двадцать шесть лет. В энциклопедическом словаре Ларусса сказано, что грузины — самая красивая человеческая раса на земле, и Катерина была живым тому примером. Легенды о происхождении человека, об Иране, о рае на земле, о Кавказских горах, в которых застревали корабли, мифы о могуществе белого человека на всём протяжении от Индии до армориканских морей, казалось, потонули в чёрной экзотике её волос. Под этой массой мглы согнулась тонкая, длинная шея девушки, в ней утонула её птичья головка — остались только огромные глаза, зелёный взгляд из-под невероятно длинных ресниц, тёмно-красные накрашенные губы и сверхъестественная белизна лица. Некая современная химера, тонкая, без единого изъяна, сама женственность, обернувшаяся женщиной на высоких изогнутых каблуках, туго затянутая в платье — не платье, а узкий чехол из чёрного бархата, ребёнок за гранью детства, с голосом глубоким, как ночь, и такими маленькими руками и ногами, что некоторые считали это уродством, она — последнее выражение целого мира, вся его прелесть и его отрицание. В двадцать шесть лет ей всё ещё шестнадцать, хоть она и осознаёт всю недопустимость своей красоты и радуется этому. И пусть в её сизо-зелёных глазах почти исчезло мигающее, далёкое отражение родной страны, и она не уверена, Тифлис это или Итальянская Швейцария, где она видит себя пятилетней девочкой, держащейся за юбку матери, на столе — хрусталь, в воздухе — звуки мандолины, и возле госпожи Симонидзе усердные мужчины, а вокруг — горы, синие озёра, раскрашенные деревянные игрушки… пусть о родной стране и об отце, с чёрной бородой и нефтяными источниками, она знает только то, что ей рассказывают пожелтевшие фотографии в персидской коробке матери, но Катерина, как и Елена Меркюро, её старшая сестра, сохранила в голосе голубиное воркованье, и в общественных местах люди удивлённо на неё оборачиваются; и ей, вечно похожей на девочку, которой сделали больно, нравится — при её дурном вкусе, которому всё способствует, — окружать себя ароматом авантюристки. Она похожа, и всегда будет похожа, на полудев ¹ с открыток венского художника Рафаэля Киршнера, которые пускают голубые колечки дыма и, подняв голые руки, рвут вишни на золотом фоне.

Подполковник Меркюро добился того, чтобы жена перестала курить, но ему приходится терпеть «Батчари» свояченицы даже за столом, даже в присутствии своих подчинённых — лейтенанта Дегут-Валеза, или Режиса, или Сен-Жюрана.

Судьба Пьера де Сабран мало трогает мадемуазель Симонидзе. Она говорит, что во всей этой истории единственная жертва — это госпожа Брюнель, — по слухам, она очень хороша собой; при существующем строе все женщины — рабыни, и надо всегда быть на их стороне.

Подполковник обращает её внимание на то, что эта жертва довольно широко жила и, в общем, делила с мужем доходы ростовщика, и Катерину это немного сердит. «Муж — это хозяин, и все вы готовы бросить камень в женщин, которые с вами несогласны».

Рука госпожи Меркюро легла на руку подполковника, молчаливо отрицая слова сестры.

— Уверяю вас, мадемуазель, что Диана Брюнель не заслуживает внимания. Во-первых, она блондинка, и потом говорят, что, кроме мужа (и Дорша, если верить подполковнику), она живёт с Виснером, фабрикантом автомобилей…

— Ну и что же? Вы рассуждаете совершенно по-мужски! Что, по-вашему, Виснер тоже «не заслуживает внимания», оттого что он живёт с мадам Брюнель? Чудовищное неравенство! Сразу видно, что все вы солдатьё!

Подполковник терпеть не может выходок своей свояченицы, но он по опыту знает, что лучше не пытаться её останавливать. Он с нежностью смотрит на Леночку, совсем непохожую на сестру.

Елена Меркюро на четыре года старше сестры, в ней нет уже того блеска, но её можно предпочесть Катерине. Она выше, пышнее. Лейтенант Дегут-Валез её просто не замечает.

Он видел Катерину только пять-шесть раз в прошлом году, он только раз говорил с ней на чьей-то свадьбе, но его влечёт к ней и то, что она говорит, и то, что она собой представляет. Так ему по крайней мере кажется. Нравственно она — прямая противоположность всем женщинам, которых он знал: и юным девицам, и проституткам Сомюра, и жёнам начальства. Всё, во что он верит, всё, что он чтит, всё, чему он учился, этот молодой офицер, воспитанный у Станисласа ², для неё только повод поиздеваться, и презрительность её прекрасных ноздрей смущает его каждый раз, как он открывает рот, чтобы что-то сказать. Рядом с ней он чувствует себя провинциалом, запах духов Герлена, которыми она так сильно надушена, кажется ему ароматом Тифлиса. Странная вольность её речей пропитана воздухом фруктовых садов «Тысячи и одной ночи». Даже то, что она феминистка, можно объяснить её азиатским происхождением, и он ни на минуту не задумывается над тем, что мысль эта в сущности парадоксальна. «Грузинка!» Слово это кажется лейтенанту изумительно прекрасным, как сама Катерина. Он так объясняет сам себе Катерину: «Она ницшеанка!»

Меркюро удалось перевести разговор на балканские события. Разговор военный, женщины в нём не участвуют. Не тут-то было. Катерина очень скоро прервала подполковника, и всем сразу стало не до стратегии в Македонии или возможности удержаться на линии Вардара. Голос её, идущий откуда-то из-за Аравии, звучит для молодого гостя, как со сцены Большой оперы: она поёт хвалебные гимны бастующим против войны балканским рабочим. Ведь это — неслыханная вещь, и у Катерины блестят глаза, когда она говорит о некоем Саказове. Кто он? Фернан думает, что анархист. Но симпатии Катерины на стороне турок. Это не совсем понятно, и Дегут-Валезу кажется, что такой левый человек, как мадемуазель Симонидзе, должен бы желать эмансипации сербов, греков и болгар. Это война демократическая, против султана, — он, кстати сказать, ставленник Германии, — за свободу, за принципы 89-го года. Катерина смотрела на лейтенанта с сожалением:

— Оставьте вы вашу свободу и вашу демократию в покое. Страна считает себя республикой и входит в союз с царём, с палачом Петербурга… Поймите, победа турок в первую очередь означает поражение царя, и я, грузинка, желаю этого. В Петербурге и Москве уже идут забастовки, дело и до бомб дойдёт…

Мадемуазель Симонидзе оживляется ещё больше, она говорит о последних событиях в Сибири на золотых приисках, и оказывается, что эти события для всех её собеседников прошли незамеченными. Фернан несколько опрометчиво удивляется, что в Сибири есть золотые прииски. Он этого не знал. Катерина обдаёт его презрением.

Подполковник, которому всё это очень неприятно, предпочитает в таком случае возобновить разговор о трупе Пьера де Сабран. Ему это удаётся при помощи Виснера и Сербии, где у Виснера какие-то дела. И имя Дианы опять упоминается в разговоре.

— Могу держать пари, — говорит Катерина, — что она ничего не умеет делать, не научили… Может быть — вышивает. Я вот тоже, например, хотела учиться музыке, но дома всё делалось только для Елены, а двоих учить было слишком дорого. И вообще, если женщина не из рабочих, то что же, по-вашему, ей делать? Вот она и превращается в кокотку, замужнюю или незамужнюю.