Старуха всегда садилась за «малый стол». Подавая рукою знак крупье, она раз за разом шла ва-банк, всё увеличивая сумму и в конце концов срывала банк. Мелкие понтёры в лихорадочном волнении выпрашивали обычную милостыню — разрешения примазаться и поставить вместе с ней свои пять франков. Игрок, державший банк, колебался — передать ли игру в другие руки или метать ещё один кон. Ва-банк! Неудача. Банк переходит к старухе, она бросает на стол пачку кредиток, стянутую чёрным шнурком. Меняла! Меняла бросается к ней. Падают на стол жетоны, кредитки исчезают. Подходят новые понтёры с других столов. Начинается новая партия.
Замечает ли эта старуха с крашеными чёрными волосами всю роскошь игорного дома в Монте-Карло? Чувствует ли она струящийся в окна тёплый запах моря, пальм и апельсиновых деревьев? Думает ли она о соблазне самоубийства, который каждый вечер искушает на открытой приморской террасе то одного, то другого игрока? Искушение коснётся и тех, кто сейчас лихорадочно бросает перед ней на зелёное сукно жетоны — такие же, как у неё, круглые бляшки, которые уже ничего не значат для неё, хотя бы стоимости набора кухонных ножей или дальнобойной пушки, и которые она передвигает с брезгливостью, словно хочет избавиться от них. Не вызывают ли у неё хоть изредка раболепие окружающих и завистливые взгляды неудачников желания уйти поскорее из этих залов, где играют в баккара и где она машинально проводит ночи? Она зябко кутается в белую кружевную шаль.
Двадцать лет назад муж её выбросился из вагона железной дороги. В туннеле. Не так прочёл биржевой бюллетень. Ему почудилось, что он разорился, а на самом деле состояние его удвоилось. И с тех пор ревматические толстые пальцы вдовы, не проронившей над трупом мужа ни единой слезинки, каждый вечер делают всё одни и те же движения — с убийственным равнодушием переворачивая карты, швыряя жетоны на глазах дрожащих от алчности зрителей. Она проигрывает. Иногда выигрывает. Но после проигрыша она ставит вдвое больше, а ведь возможности её не ограничены, денег у неё больше, чем у всех окружающих, так много, что она могла бы купить всё казино, и потому в конце концов, под утро, она оказывается в выигрыше. Если же она проигрывает, что за важность? Шеффилд заплатит. Шеффилд и платит. Выигрывая, она смеётся жутким леденящим смехом. Проигрывая, рассчитывает наверстать в следующий кон. Что ей торопиться? В её распоряжении вся ночь и непомерное богатство!
Все чувства её притупились; кроме цифр, которые по ходу игры повторяет ей на ухо секретарь через слуховой аппарат с чёрным рожком и резиновой змеёй, уходящей в коробку, поставленную на колени старухи, до неё, кажется, ничто не доходит из внешнего мира. Людей она почти не видит — они для неё лишь бледные расплывчатые тени. Осязанием она едва ли воспринимает предметы — на руках у неё нитяные митенки. За всю ночь она не произносит ни слова, — только требует пить; ей приносят замороженные напитки, и она маленькими глоточками пьёт ледяную влагу, словно всё у неё внутри горит от тоски, которая порой тяжёлым вздохом приподнимает её необъятную грудь. Когда она пьёт, глаза у неё немножко закатываются, и смотреть на это страшно, особенно если вспомнить, что у неё утонул двадцатидвухлетний сын. При каждом глотке она как будто вспоминает о погибшем. А на деле единственное, что ещё вызывает в ней после всего пережитого какое-то подобие волнения, — это игра, только игра, укоренившееся, привычное возбуждение в игре, когда рука банкомёта с невыносимой медлительностью переворачивает карту, и та сбрасывает весь груз поставленных на неё тысячефранковых билетов, всю тяжесть беспросветного отчаяния и последней надежды игроков — в сторону равнодушия или в сторону бледного понтёра, пред которым витают ужасные последствия проигрыша, меж тем как полуслепая старуха устремляет на него тусклый взгляд, где не зажжётся ни единой искры до самой зари, когда она задремлет над последними партиями…
С тех пор как Меркадье рассказали историю этой старухи, он не может оторвать от неё взгляда и каждую ночь следует от одного карточного стола к другому за этим мертвенно-бледным призраком. Мысль, что эта дряхлая, усталая старуха не уйдёт из игорного дома пока не раздвинут на окнах занавески, что она ни с кем не перемолвится словом и слабым своим голосом без всякого выражения будет произносить только одно: «Ва-банк», что ни на одну секунду у неё не ослабнет внимание, никому она не улыбнётся, ни на кого не посмотрит, ничто не отвлечёт её от неизменной механики игры, от карт, которые сдают и бьют, — мысль эта гипнотизировала его и открывала перед ним бездны человеческой души. Его притягивало это чудовище. Он изучал это удивительное завершение человеческой судьбы. Он видел в ней образ предельного опустошения, которое деньги производят в живом существе из плоти и крови. Она достигла той страшной вершины одиночества, о которой он думает с содроганием, очутившись на каменистом подъёме, ведущем туда. Смотреть на неё и тягостно и любопытно. Он ведёт с ней безмолвную беседу, изливает все свои обиды, все разочарования, всю горечь утраты иллюзий. А что, она действительно любит игру? Ведь она приходит в игорный дом каждый вечер, как на службу, хотя у неё больное сердце, распухшие, как брёвна, ноги, глаза заволакивает слепота, спину ломит. Она и любит и не любит игру, у неё нет выбора — играть или не играть: это всё, что она может делать. Всё, что доступно её физическим да, вероятно, и душевным силам. Всё, чем одна часть суток отличается для неё от другой. Всё, чем она в состоянии заполнить или убить время.
Через эту старуху, у которой было холодное, бледное лицо, пустые глаза, дряблые руки и короткое дыхание, Пьер Меркадье впервые понял основные тайны мира. Благодаря ей он уловил то, что объединяло людей, окружавших его в игорных залах, всю эту разноликую толпу мужчин и женщин, теснившихся у столов. В этой старухе он открыл черты, общие для всех игроков, только чудовищно разросшиеся. Видя её, он переставал замечать несхожесть этих одержимых. Он открыл то, что делало их совсем особой породой людей, неким сообществом, в котором не имели значения ни национальность, ни возраст и почти не имело значения богатство.
Он чувствовал, что и сам принадлежит к этой категории человечества, что он вступил в их заколдованное братство. Он чувствовал, что связывает меж собой этих людей, лишённых взаимной связи, людей, которые не разговаривают друг с другом, едва замечают друг друга, но каждый вечер горят в одной лихорадке, испытывают ту же горечь, полны той же страсти. Он знал, что их гнало сюда одиночество. Он понял, наконец, что проник в странный мир подлинного одиночества и больше оттуда не выйдет.
Ва-банк! Откройте! Рука медленно переворачивает карту. Дама треф. Прикуп из колоды. Семёрка… Туз.
Пьеру везло в тот вечер. Пришло три туза! В банке было пять тысяч франков.
IX
Ни Видаль-бей, ни полковник, ни госпожа де Понтарлье, встречая Пьера Меркадье вне стен казино, никогда бы и не подумали заговорить с ним. Да и он с ними. Лишь издали деликатно обменивались заговорщической улыбкой. Знакомство, завязавшееся за игрой, ограничивается залами казино, поддерживать его где-нибудь в другом месте было бы неприлично.
Благодаря такому обычаю игрокам легче было в долгие ночи заводить разговоры с соседями, — каждый знал, что болтовня за карточным столом не влечёт за собой никаких последствий, а между тем их инстинктивно тянуло друг к другу, они составляли особый мирок людей, которые играют в баккара, боятся дневного света, стараются отвлечься от своих мыслей, восхваляя вслух смелых понтёров, и набираются терпения для долгого молчания в часы действительной своей жизни. Ключ к собеседованиям в этом загадочном мире состоял в лёгком, шутливом тоне, в рассуждениях о каком-нибудь фетише, положенном на стол, и в откровенных рассказах игроков об их суевериях. Однажды зашёл разговор об одержимости — поводом был какой-то дурак, прикупавший к пятёрке. Поговорили друг с другом, и только. И в сущности, в этих знакомствах не играли роли личные симпатии, внешняя привлекательность. Люди смотрели друг на друга с какой-то критической терпимостью, для которой было достаточно оснований: у каждого в душе таилась какая-нибудь рана, и может быть, это-то и сближало их. Знакомства, которые завязываются в казино, походят на отношения, возникающие в санатории. У полковника лицо подёргивается от нервного тика. Что это? Признак утончённости или противный недостаток? В глазах других игроков это просто было его приметой, как в паспорте.
