Уголок этот находился между Сан-Дзаниполо и монастырём Скуола, а на заднем плане протекала Рио-дей-Мендиканти, через которую переброшен мостик, похожий на сложенные ладони; площадь была пустынна и походила на неубранную после старинной пьесы декорацию. Может быть, ещё лежал на ней бархатный берет, который швырнул на землю тенор, желая подчеркнуть трагическую патетику своей арии; может быть, ещё не подняли с каменных плит плащ примадонны. Кондотьер Коллеони! Вот о каком сотоварище мечтал Пьер Меркадье. Он долго смотрел на статую, приписывая кондотьеру все свои мысли. Уж Коллеони-то наверняка презирал людей и ничего не чувствовал, ничего не видел! Пьер Меркадье полагал, что Коллеони и он отлиты из одной и той же бронзы; бывший преподаватель истории во французских лицеях испытывал своеобразную родственную симпатию к этому кондотьеру, одному из завоевателей, попиравших Северную Италию, — чувство, питавшееся кровавыми рассказами, в которых так живо предстают перед нами времена чудесной итальянской мозаики и вероломных убийств. В эти минуты Меркадье одобрял все жестокости прошлого, готов был стать продолжателем ужасных деяний кондотьеров и насладиться господством над людьми.

Он не замечал, что при его появлении на площадь из соседних переулков высыпали маленькие оборвыши с огромными чёрными глазами и теперь подкрадываются к нему сзади, переглядываясь, как заговорщики, и гримасами призывая друг друга к молчанию. Какой-то карапуз лет четырёх, не больше, осмелев, коснулся чернокудрой головёнкой руки замечтавшегося иностранца, и, почувствовав прикосновение его шелковистых волос, Пьер Меркадье прервал свой диалог с Коллеони и опустил глаза; увидев очаровательные и доверчивые детские личики, жестокий завоеватель, в мечтах уже обрекавший целые города огню и мечу, весело рассмеялся. Бесцеремонное попрошайничество смуглого крошки умилило человека, преспокойно бросившего своих родных детей. Ведь Пьера Меркадье трогали в детях чисто физические стороны их существа, которые роднят их с маленькими зверёнышами.

Но лишь только он сунул в карман руку за деньгами, к нему ринулась вся шайка маленьких нищих, они завопили, завыли, устроили свалку, окружили, сдавили его, хватались, цеплялись за него. Сбежалось не менее двадцати попрошаек. И самому старшему было, вероятно, не больше десяти лет. Пьер бросил горсть медяков, — циклон повернул, развернулся, покатился по земле, пошла драка, свалка, но тотчас они возвратились, — и снова слёзы, крики, лукавые, весёлые рожицы, сорок протянутых ручонок… Не надо было давать денег! Вот безумие! Ведь его предупреждали: никогда ничего не давать… А теперь вот они ненасытны: и два и три раза швырнул им мелочи, в карманах уже пусто, а они ничуть не успокоились. Ну, уж это начинает раздражать!.. Вопящая, визгливая толпа ребятишек держит его в плену, они тянутся за ним хвостом, путаются под ногами. Экое дурачьё! Меркадье замахивается на них. Ближайшие прикрывают локтем рожицу и вопят ещё громче. Ох, довольно, довольно!

И в эту минуту раздался голос, свежий звучный женский голос: на головы нападающих, словно град стеклянных осколков, посыпались венецианские бранные слова, и они подействовали на маленьких попрошаек ещё лучше, чем сопровождавшие их подзатыльники и шлепки. Неожиданная помощь пришла от юной девушки, почти ещё подростка, но уже с округлыми формами, полненькой, пухленькой и одетой в чёрное, чересчур длинное платье, как все венецианки из простонародья. Косынка упала у неё с головы, видна густая шевелюра, — чёрные блестящие завитки кудрей тесно, тесно прижались друг к другу — так их много, волосы сзади зачёсаны вверх и открывают гибкую шею. Девочке лет шестнадцать; видно, что бедная. Она по-настоящему дерётся с ребятишками, вся раскраснелась в пылу сражения, и Пьер любуется трогательно чистыми красками её юного личика, такими же нежными, как у самого маленького из этих оборвышей… Она подходит ближе — оба без слов понимают, что надо объединиться, чтобы рассеять шайку ребятишек, и вдруг девушка наклоняется и мигом срывает с ноги туфлю. Попрошайки с воплями разбегаются, увёртываясь от ударов каблучком. И вот Пьер остаётся один со своей избавительницей. Они смотрят друг на друга и смеются.

Вспомнив о косынке, упавшей на плечи, она торопливо покрывает ею голову: видно, неприлично показываться простоволосой незнакомому мужчине; но так как не очень-то удобно ковылять в одной туфле, девушка весьма непринуждённо опирается на руку незнакомца, пробормотав: «Per favor» ¹⁵ — и, пошатываясь, вновь надевает сброшенную с ноги туфлю. Пьер поддерживает её, чувствует близость этой стройной, едва сформировавшейся девочки. У неё нет ни капли кокетливости, а какие огромные глаза! Черты лица мелкие, упрямый подбородок, сердито оттопыренные пухлые губы… Она поднимает на незнакомца глаза, взгляд у неё словно знойное лето, и тараторит быстро, быстро — извиняется, говорит о разбежавшихся мальчишках, неодобрительно встряхивает кудрями и делает короткий реверанс… Вероятно, она ушла бы, если бы он, отвечая ей по-итальянски, не сделал такой забавной ошибки, что девушка невольно расхохоталась и с любопытством поглядела ему прямо в лицо, потом опустила глаза, потом улыбнулась и спросила: «Francese?» Ну, раз он француз, то она раздумала уходить; она сказала с чуть-чуть шепелявым венецианским выговором:

— Вы уж простите нас, мосье. Ребятишки такие невоспитанные, но ведь ужасная бедность… Иностранцы и представить себе не могут, до чего нам трудно удержать их от попрошайничества…

Где же она научилась говорить по-французски? И так чисто, так правильно говорит. Пьер внимательно посмотрел на девушку, явно очень довольную, что ей удалось его поразить. Брови у неё лежат совершенно прямой чертой, и вдруг в них крутой излом к вискам. Она поясняет:

— Мы французы… Мой прадед был солдатом императора Наполеона… По фамилии Блан… А в Италии его стали называть Бьянки…

Трудно разойтись в разные стороны после такой доверчивости, но как же всё-таки держать себя с этой девочкой? Поистине дьявол придумал очень простое искушение для иностранца, целую неделю тосковавшего в дождливой Венеции, — соблазном оказались звуки родной речи и поэзия чужестранного акцента. Пьер Меркадье, немного стыдившийся своего дурного итальянского языка, почувствовал себя свободно и охотно пустился в разговоры. Он поблагодарил девушку за помощь в сражении с мальчишками и весело пошутил над её проворством: как ловко она сбросила с ноги башмачок… Когда девушка снова надевала туфельку, он заметил оборки белой нижней юбки и туго натянутый тонкий чулок. Быть может, в глазах у него мелькнуло что-то странное. Девушка отшатнулась и, молча поклонившись, пошла было прочь. Какая досада!

Но вдруг саранча прилетела обратно. Оказывается, оборвыши убегали за подкреплением. Примчалась целая армия — все вопят, кричат, требуют денег, мальчишки грозят и протягивают за подаянием руки, иные потирают себе голову, какая-то девчонка показывает ссадину на колене… Теперь их не меньше сорока. Пьер схватил девушку за руку и бежит вместе с ней, спасаясь от маленьких мошенников. Но те уже догнали беглецов, окружили их, отрезали путь к отступлению. Пьера и его спутницу прижали к парапету набережной. И больше нет мелочи, нечего бросить, чтобы отогнать их…

И вот за парапетом нежданно вырастает некий комедийный персонаж. Красавец в светло-синем одеянии, в коротенькой курточке и шерстяной фуфайке, молодец геркулесовского сложения, сверкающий целым миллионом белоснежных зубов и весёлыми ласковыми глазами, великан, который почтительно кланяется Пьеру. Это гондольер, поднявшийся из нарядной роскошной гондолы, разукрашенной медными бляхами, задрапированной гранатовым бархатом. Он жестом приглашает Пьера в свою ладью и говорит: «Синьор!.. Синьор!..», зная, что ничего другого иностранец всё равно не поймёт, но зато сколько обещаний в одном этом слове!

Выбора нет, это единственная возможность ускользнуть от маленьких преследователей, которым гондольер грозит веслом. Пьер протягивает девушке руку. Она колеблется, ужасно краснеет, гондола очень уж красива. Потом, пролепетав что-то, опирается на руку француза и прыгает в гондолу; оборвыши провожают их улюлюканьем, выкрикивают по их адресу всякие мерзости, дают невероятно грязные советы, испорченности этих детей нет границ.