Дениза мало что поняла. Ведь Полетта рассказала ей о происходящем лишь в самых общих чертах. Почему госпожа д’Амберьо так сердится на эту женщину? Старик де Сентвиль хотел было объяснить, но, взглянув на племянницу, прикусил язык.

— Не понимаю, — сказала Полетта, — каким это образом мама заказала тарантас в «Альпийской гостинице»…

— Твоя мама весьма хитрая особа. Представь, она воспользовалась тем, что с фермы послали в Бюлоз батрака за подкреплением для поисков Сюзанны, и отправила хозяину гостиницы записку…

— Ни слова никому не сказавши? Ну, это уж слишком!..

Дядя и племянница не могли прийти в себя от коварства старухи, придумавшей такой жестокий способ наказать их. Ну и пусть её. Посидит в гостинице, успокоится, сейчас и без неё забот по горло. И тут вдруг на крыльце появилась Бланш, — растрёпанная, одежда в трагическом беспорядке; за нею выбежала Ивонна. Не обращая внимания на постороннюю женщину, Бланш крикнула:

— Девочка моя!..

— Успокойтесь, мадам Пейерон, её найдут…

Граф направился было к Бланш, но она исчезла так же мгновенно, как и появилась, и он растерянно остановился возле Ивонны, в отчаянии ломавшей себе руки.

— Душечка, да это какой-то сумасшедший дом! — сказала Дениза. — Объясни же мне, что тут творится, я ничего не понимаю. А как тебе нравится моя шляпка? Прелесть, правда? Первая розовая шляпка, после всех этих белых и чёрных одеяний! Подумай только!

Они поднялись в комнату Полетты, и Дениза прежде всего поправила свою причёску. Какие у неё чудесные чёрные локоны. Такие живые, блестящие! Они всегда восхищали Полетту, ей очень хотелось быть или жгучей брюнеткой или уж светлой блондинкой, и она горевала, что волосы у неё каштановые, — ни то ни сё, ни рыба ни мясо.

Баронесса де Ласси весьма рассеянно выслушала объяснения Полетты. Ведь всё это были незнакомые ей люди. Так что же с этой девочкой? Пропала? Ничего, найдётся. Денизе казалось нелепым, что её подруга волнуется из-за подобного происшествия.

И в самом деле Полетта Меркадье места себе не находила. Была взволнована свыше всякой меры. Испытывала живейший интерес ко всем событиям, происходившим в замке. Раздражена была выходкой матери. Втайне тревожилась, что и сама она в какой-то мере причастна к бегству Сюзанны, потому что вела скандальную войну против госпожи Пейерон. И ей безумно хотелось отвлечься, больше не думать обо всех своих неприятностях. Дениза явилась очень кстати.

Она только вчера приехала в Шандаржан. Ещё с тех времён, когда они все трое — Дениза, Луиза де Шандаржан и Полетта — учились в монастырском пансионе, между Денизой и Норбером было нечто вроде романтической дружбы. Норбер, младший брат Луизы, был слишком молод для роли мужа, но вполне пригоден в качестве развлечения для вдовы, обязанной беречь свою репутацию, однако вовсе не желающей жить затворницей, лишиться мужского общества, комплиментов и знаков внимания.

— Да, дорогая моя, мне нужно, чтобы вокруг меня вертелись мужчины. Иначе я просто зачахну… Ты же понимаешь, ухаживания Норбера не могут иметь никаких последствий, а он недурён собой, только тяжеловат — сказывается еврейская кровь… Ну и вообще… Никто не вообразит, что я от него без ума и готова взять его в любовники, даже мне самой такая мысль в голову не приходит… А ты видела, какую он сделал гримасу, когда я сказала, что хочу остаться у тебя? Не заметила? Мадам, вы не наблюдательны. Ну, расскажи теперь, что случилось с дочкой этой самой… как её? Платрие?

— Пейерон.

— Ах да, Пейерон… Что это за люди? Не из артистического мира? Пейерон… Погоди, погоди… Пейерон… Мне что-то смутно помнится… Она из Комеди Франсез?

— Ты ошибаешься.

— Нет, нет, не ошибаюсь. Пейерон играет в комедии «Мир, где все скучают». Они не родственники? Жаль. Де Ласси когда-то знал это семейство. Он мне рассказывал… Ах нет, как раз наоборот, я сама ему рассказывала о ней.

— Кому? Что ты, Дениза? Барону рассказывала?

— Ну да, Эдуарду. Моему вдовцу… Я хочу сказать — моему покойному мужу. А забавно, правда? Я всегда путаю все эти степени родства. Как-то раз свою племянницу назвала тётушкой, — ну, знаешь, дочку Поля, такую прелесть, такую душечку… Да, кстати, его автомобиль переехал, представь себе…

— Кого? Поля?

— Да нет, моего душечку, моего бульдога. Да, да, я так плакала! Погиб под колёсами автомобиля. Париж становится просто невыносим. Несчастье случилось у заставы Майо. Ты сейчас не узнала бы это место: велосипеды, автомобили… Гудки, звонки, ужасный шум! Бедный мой пёсик!

— Подожди, Дениза, у меня голова кругом пошла. Ты сейчас сказала, что говорила с мужем. Как ты можешь шутить такими страшными вещами?

— Да я и не думала шутить, и тут ничего нет страшного… Мне это доставило удовольствие. Как-никак, он был моим мужем! И знаешь, теперь, когда его нет в живых, я его очень люблю. В сущности, я совсем не дорожила Монбаром. Конечно, он такой изящный, милый… но, между нами говоря, как любовник… никуда! Вообрази, недавно я встретила Золя… Да, да, Эмиля Золя… Ах, это целая история…

— Дениза, умоляю… Почему ты никогда ничего не договариваешь? Ну, например, что было с бароном?

— С бароном? А что я о нём сказала? Ах, да, мы с ним разговаривали… Ты не веришь в спиритизм? А я верю, особенно с тех пор, как поговорила с Эдуардом. Ты же понимаешь, на сеансах обычно беседуют с Юлием Цезарем, или с Наполеоном, или с мадам Дюбарри, — это как-то не очень убедительно… Но поговорить с Эдуардом, столкнуться лицом к лицу с человеком, который был твоим мужем… Всегда, конечно, найдёшь способ проверить, нет ли тут надувательства… ведь можно же сказать друг другу что-нибудь такое… чего никто не знает, а он поймёт с полуслова.

— Ах, да скажи яснее… Вы встретились лицом к лицу?

— Ну, конечно, не буквально… ведь у покойников за гробом нет лица… да и столика у них тоже нет…

— Какого столика?

— А ты разве никогда не вертела столики? Ах, Полетта, какой же ты стала провинциалкой! В Париже теперь все на этом помешаны, все пристрастились, все вертят. Это сейчас главная мода. Ни один званый вечер не обходится без верчения столов… Разумеется, некоторые мошенничают, жульничают. В некоторых домах невозможно заниматься этим всерьёз — вертят столик для забавы, для развлечения. Но когда бываешь у людей положительных, которые вовсе не думают шутить со спиритизмом, а действительно верят в него…

— Да кто в него верит?

— Все верят. Я же говорю тебе — люди положительные, серьёзные: юристы, дипломаты, офицеры. Знаешь, в тот вечер, когда я встретилась с Эдуардом, среди участников сеанса был один заядлый любитель столоверчения и спиритизма, — некий Пасси де Клен… Ты его знаешь, он был секундантом на дуэли, и это он принёс тогда страшную весть… Лейтенант Пасси де Клен… Да, я в тот вечер разговаривала с Эдуардом… И он мне сказал, чтобы я сняла траур… Он нисколько не сердится на меня за эту дуэль… Он всегда был человеком воспитанным!.. Адмирал тоже безумно любит вертеть столики. Да, да, адмирал, мой дядя. Так вот представь себе… Я встретила Эдуарда на сеансе у моих друзей, ты их не знаешь… у Ламберов… не у Ламберов де Буасак, а у других Ламберов. В этой семье муж — член Государственного совета. Жена у него очень уж располнела, но у неё очаровательная улыбка. А столик у них просто изумительный, мечта! Чувствителен до предела, мгновенно ему передаются флюиды, — только положишь на него руки, он уже подпрыгивает. Прелесть! Я в этот столик просто влюблена. А у вас здесь нет столика? Ну, небольшого круглого столика?

XLI

Посидев часа два у госпожи Пейерон, старик де Сентвиль вернулся домой, глубоко потрясённый и полный восторженного преклонения перед нею. Какая прекрасная женщина! И прежде всего она — мать. Избранная натура, поразительная душевная тонкость. При мысли о госпоже д’Амберьо он испытывал гнев и возмущение. А ведь всю жизнь он как будто очень любил сестру. Но никогда ещё она не представала перед ним в таком свете. Грустно терять на склоне лет столь долгую привязанность. Но надо быть честным с самим собой, не надо лгать. Очень больно думать о сестре дурно, но что поделаешь! «Зачем я не умер ну хотя бы месяц назад, — думал он. — Тогда бы до последней минуты сохранилась иллюзия, длившаяся всю мою жизнь…»