— Невольно напрашивается мысль, что священник знал об этих тайных встречах… Во всяком случае, мог подозревать. Может быть, он рассчитывал, что в таком святом месте дело до греха не дойдёт. Кто их знает, этих духовных особ, что им иной раз взбредёт в голову. Вот, например, наш родственник, почтенный епископ, — правда, Полетта? О, я очень его уважаю, но у него бывают странные мысли, прямо надо сказать — странные!..
— Кое-что ихнему брату в голову ударяет! — игриво подмигнув, заметил Пейерон.
Сразу за столом почувствовался холодок. К счастью, тут подали козий сыр; это отвлекло от шуточки хозяина. А рассказ о драме в горах что-то затягивался: беднягу графа то и дело прерывали. Бланш так мило положила узкую ладонь на его запястье и сказала:
— Продолжайте, я вас слушаю…
Какая деликатная женщина. Сколько у неё такта.
Полетта думала о том, что, не будь в языке госпожи Пейерон кое-каких шероховатостей (вероятно, тут сказывалось влияние мужа), её вполне можно было бы принять за светскую даму. В общем, она нравилась Полетте, очень нравилась. И для провинциалки была одета недурно.
Дети вертелись, никак не могли сидеть смирно. Ну, уж если вам так не терпится, возьмите по груше и бегите в сад поиграть. Приходите к кофе, получите вкусненького.
Повторять детям разрешение не пришлось, они умчались все, кроме Жанны, — её и дремота одолевала и хотелось побыть в компании взрослых. «Марта, уложите девочку спать вы же видите, она на ногах не держится».
Пейерон принёс ящик сигар, де Сентвиль закурил с удовольствием.
— А не угодно ли сигару мосье Меркадье?
— Представьте себе, мой племянник не курит сигар.
— Решительно, вы счастливица, дорогая мадам Меркадье… — сказала Бланш Полетте.
— Да? А я этого и не знала.
— Значит, чахоточный пристукнул влюблённых голубков около чудотворной часовни? — спросил Эрнест Пейерон. — Удивительное дело! Просто непонятно, зачем вытворяют такие вещи, когда существует развод…
Развод?! Полетта поджала губки и покачала головой. Возможно, в мире Пейеронов и прибегают к разводам, но в том кругу, к которому принадлежит Полетта Меркадье, развода не существует. Она, конечно, не сказала этого напрямик, но это чувствовалось в каждом её слове.
Господин де Сентвиль поглядел на племянницу и лишний раз подумал, что она круглая дура. Он даже шепнул улыбавшейся Бланш: «Вот она, узость взглядов в нашей среде!» Но, по сути дела, если даже закон и разрешает разводы, этого ещё недостаточно для того, чтобы они вошли в обычай. Всё это ещё не утряслось.
— А в некоторых странах развод уже вошёл в обычай, — сказал Пейерон, — ну вот, например, в Соединённых Штатах…
— Да, — подтвердила Бланш. — Вот почему и случилась эта история с Кларой Уард.
Тема была очень модной — все газеты трубили о том, как бывшая княгиня де Караман-Шимэ бежала с цыганом Риго, которого она похитила однажды вечером из многолюдного парижского кафе.
— Удивляюсь! — сказала Полетта. — Что в нём хорошего, в этом циркаче! Судя по фотографиям, он низенький, черномазый и рябой.
— Нет, не спешите, мадам, — возразила Бланш. — Бывает, что очень невысокие мужчины на редкость обаятельны… да и фотографиям нельзя верить… Уж если ради него женщина всё оставила…
— Кроме своего состояния, — посмеиваясь, заметил Пейерон.
— Ну разумеется. Но недавно я читала, что красавица американка бежала со своим цыганом в Вену и там показывала одному журналисту татуировку, которую она сделала себе на левой руке, выше локтя. Клара Уард хотела доказать, что на этот раз у неё любовь до гроба, что она обожает своего Риго…
— Татуировка? Какой ужас! — воскликнула Полетта.
— Не нахожу, — возразила Бланш. — Мне, конечно, татуировка совсем не нравится, тем более у женщин. Но если любишь… Ведь надо выразить свою любовь так, чтобы её понял твой милый. Быть может, это был путь к сердцу цыгана.
— Вы очень снисходительны! А по-моему, она просто сумасшедшая и больше ничего, — возмутилась Полетта. — Татуировка! Фу, гадость!
— Кстати сказать, Риго тоже был не свободен, но его жена оказалась покладистой женщиной и ушла к другому цыгану и, представьте себе, развод Риго и развод супругов Караман-Шимэ произойдёт в один и тот же день.
Разговор опять зашёл о разводе.
— Что же вы молчите, мосье Меркадье? — спросила Бланш. — Что вы-то сами думаете о разводе, милостивый государь?
— Право, вы напали на меня врасплох… В общем, я об этом никогда не думал. Для особ верующих, имеющих определённые религиозные убеждения, как, например, для моей тёщи…
— Оставь маму в покое!.. — сказала Полетта. — Удивительное дело! Так мило со стороны мамы, что она собирается к нам приехать, и она так любит внуков — и поэтому мой муж обязательно должен дразнить меня, дурно говорить о моей матери.
— Дурно говорить? Вот выдумала!.. Да что же я такого сказал?
— Нет уж, сознайтесь, — заметила Бланш, — вы немножко дразните свою жену.
Пьер тщетно пытался возражать. Он ничего не понимал. Что это? Заговорила женская солидарность? Уж эти дамы! Бланш и Полетта смеялись.
— Так о чём же мы говорили? Ах, да — о разводе, — вспомнил Пейерон. Он всё не мог успокоиться. Никак не хотел переменить тему разговора. — Итак, значит, развод…
— Право уж не знаю… — сказал, наконец, Пьер. — Револьвер — это по-моему уж слишком… Если дело доходит до этого, то развод всё-таки лучше.
— Эх! — проворчал господин де Сентвиль. — В наше время существовала дуэль. А теперь предпочитают убийство.
— Нет, как хотите, — отрезала Полетта, — а по-моему, лучше смерть, чем развод.
Все повернулись к ней, а затем, естественно, к Пьеру.
— Ну, конечно… — пошутила госпожа Пейерон. — Сразу видна женщина, которая любит мужа. Будьте осторожны, мосье Меркадье.
— Совсем не в том дело, — нисколько не смущаясь возразила Полетта. — Разводиться страшно из-за людей.
— Кто тебя за язык тянет?
— Прекрасно! Мосье Меркадье обиделся. Ах, моя дорогая, мужчины — до смешного тщеславны!
XXV
После завтрака дамы пошли показывать друг другу свои наряды. Мужчины поболтали немножко, и господин де Сентвиль удалился, сославшись на какие-то спешные дела.
Пейерон и Меркадье остались одни.
— Дядюшка верен своим привычкам, — сказал Пьер. — После завтрака он всегда по-стариковски уходит к себе подремать, но не хочет в этом признаться — всё молодится. И уж сколько всяких дел набирается у него на эти полтора-два часа!..
И два зубоскала принялись высмеивать графа. Подумайте, с каким важным видом он посвистал, подзывая собаку, как будто отправился обозревать свои владения!
Пейерон покачал головой.
— А ведь в таком именье можно большие дела делать, стоит только захотеть.
— Понятно. Да вот беда: дядюшка не хочет.
Пьер с любопытством разглядывал супруга Бланш. Странно, он седеет не так, как все мужчины: первыми сдали усы, седины в них довольно много, а густая, низко растущая надо лбом шевелюра совсем ещё чёрная, как у молодого. Роста он такого же, как Пьер, но у́же в плечах. Плотный и подвижной, он производит впечатление очень предприимчивого человека. Кажется, вот-вот он сделает что-то важное или разыграет какой-нибудь фарс. Взгляд не очень открытый и довольно дерзкий. Лицо уже помятое. Он сбросил с себя пиджак и, повесив его на спинку чугунного садового стула, остался в полосатой сорочке, в голубых подтяжках и в широком шёлковом поясе со складками, по которому протянулась часовая цепочка; лицо его немного лоснилось от пота. Нос был широкий и с большими порами.
— Вы позволите? — спросил он и отстегнул крахмальный воротничок; на шее, освободившейся, наконец, от тисков, задвигалось вверх и вниз адамово яблоко. — Дамы ушли, значит, можно… — И, подмигнув, Пейерон сообщил: — Нашей девчушке двенадцать лет. Мы с моей хозяюшкой уже четырнадцать лет живём…
Пейерон и Пьер, оба с видом знатоков, смаковали шартрез. Трудно было найти двух людей более несхожих, более далёких друг от друга. Им не о чем было говорить. Однако они безотчётно тянулись друг к другу и находили известное удовольствие в банальном разговоре, который вполне могли бы и не вести. Может быть, их сближал возраст или что-то иное…
