Коллеж святого Эльма помещался на тихой улице в частном особняке, утратившем пышный облик богатого буржуазного дома. Облупившиеся, оштукатуренные стены, щербатые карнизы, по углам дома — большие чугунные вазы, где уныло застаивалась дождевая вода, — всё это ничего не говорило о прежних владельцах особняка; вероятно, им не повезло в торговле вафлями. Только огромная веранда и парадный подъезд, красивые решётчатые ворота, теперь навсегда запертые для экипажей, свидетельствовали о несбывшихся надеждах на широкую жизнь с роскошными колясками и лошадьми, и на это же указывали просторные конюшни, превращённые коллежем в лаборатории, где старшеклассники делали опыты по химии, и в гимнастические залы. Весь этот трёхэтажный дом с высоким фундаментом принял однообразный и скучный облик учебного заведения, кроме флигелька, где ютился господин Легро, директор коллежа со всей своей семьёй, да ещё один из классных наставников. Господин Легро был низенький человек с хитрыми глазами и окладистой чёрной бородой с сильной проседью, — из-за этой бороды он казался ещё более приземистым и посему взбивал надо лбом хохол для придания себе роста; он носил долгополый чёрный сюртук, из-под которого выглядывали помятые брюки в чёрную и серую полоску, пристежные манжеты, постоянно вылезавшие из рукавов, крахмальный воротничок с отогнутыми уголками и широкий чёрный галстук.
В год первого своего причастия Паскаль был в шестом классе 3 и только тогда начал по-настоящему изучать латынь. В седьмом классе им после пасхи уже преподали начатки латинской грамматики, но это в счёт не шло — от последней четверти учебного года у них осталось какое-то странное, смутное впечатление, китайские иероглифы и те озадачили бы их не больше. Мальчики с отчаянием смотрели на страницы учебника, где выстроились страшные таблицы спряжений латинских глаголов, ничего не понимали, всё путали и, как попугаи, бормотали латинские слова. Затем настало лето и прошло, словно долгий волшебный сон. А когда вернулись в школу, то неизвестно как и почему, всё стало ясным или почти ясным. Между седьмым и шестым классом пролегла резкая грань, точно мальчики стали вдруг зрелыми мужами. О, тайны латинских склонений, аблатива абсолютуса! Подростки в тесных курточках, больно натиравших шею жёсткими воротниками, в толстых чёрных чулках, в люстриновых нарукавниках, надетых в защиту от чернильных пятен, сорванцы, тайком кромсавшие перочинным ножиком многострадальную крышку своей парты, вдруг подходят к серьёзным вопросам жизни, правда, весьма удивительным, окольным путём — через знакомство с древними, мёртвыми языками. Turba ruit 4 или ruunt… Как ни странно это может показаться, а латынь отвратила Паскаля от религии, которой он начал было увлекаться. Он вообразил себя язычником. Теперь ему хотелось читать Вергилия. А на душе у него всё-таки было не совсем спокойно: как же язычником идти к первому причастию? Может, лучше было бы выждать, когда на него снизойдёт небесная благодать, а уж потом склонять себе вовсю urbs 5 и manus 6.
Класс Паскаля помещался на втором этаже в довольно большой комнате, окна которой выходили во двор. Она всё ещё не утратила характера гостиной, приспособленной для школьных занятий, — в ней сохранились красивые, светлые, хотя и запачканные панели, сохранился камин серого мрамора, на котором теперь лежали словари, предоставлявшиеся в распоряжение учеников; картину портила только переносная печь, поставленная перед камином; сохранилась высокая застеклённая дверь, выходившая на парадное крыльцо, и вторая застеклённая дверь, соединявшая класс с бывшей оранжереей, где теперь обучались английскому языку и математике. Но паркет больше не натирался и был теперь серый, как пыль; парты стояли по три в ряд, справа и слева от прохода, оставленного в середине класса. Последний ряд срезан — мешает камин, так что всего стоит их двадцать восемь. У парт все крышки чёрные и покрытые лаком, а там, где краска слезла, видно некрашеное дерево. Пахнет чернилами и изгрызанными вставочками для перьев. Света очень мало, — кажется, что круглый год идёт дождь за стёклами удивительно узких окон. Над кафедрой, за которой чахнет преждевременно облысевший классный наставник, — чёрная доска, и на ней почему-то осталась нестёртая фраза: Der Reisende, der in Breslau umsteigen soll, kann in der Bahnhofsbuchhandlung eine Zeitung kaufen 7.
Над камином висит зеркало в рамке из мелких зеркальных шариков.
Внезапно дребезжит звонок. Поднимается со своего места бледный наставник в узком сюртуке, унылый, как пасмурный день; за партами торопливо собирают учебники; падает карандаш, сломалось перо, брызнув во все стороны чернилами. Толкая друг друга, ученики встают из-за парт. Двадцать пять разношёрстных мальчишек, взлохмаченных от усердных занятий, скрестив руки на груди, хором бормочут: «Богородица, дева радуйся, благодатная Мария, господь с тобою…»
К счастью для детей, всё для них ново, даже зубрёжка в поте лица. А то как они могли бы вынести всё это? Школа, в общем, самая обыкновенная, такая же, как все. Не назовёшь её детской каторгой, какую часто описывают в романах. Но всё в ней противно, как гнилые картофельные очистки. Всё здесь утопает во лжи, обо всём даётся фальсифицированное представление. О религии я не говорю: она тут просто вывеска, оправдывающая существование этого заведения, — вроде того, как вывешивают трёхцветный флаг у дверей портомойни. Дело даже не в религии, а в том, что всё, именуемое здесь добром и красотой, ничему реальному в жизни не соответствует. Это несоответствие, можно сказать, — основной принцип здешнего воспитания. На свете существует зло, но здесь о нём не говорят. Или уж объявляют страшнейшим злом гримасы при ответах учителю, наушничество, списывание у соседа… Как будто ни у кого из этих прилежных и скрытных юнцов нет ни отца, ни матери, как будто не случается им, возвращаясь к вечеру домой, видеть на улице предместья поножовщину и слышать площадную ругань, заглядывать в газеты, подробно расписывающие убийства и любовные истории, — но недаром же господин Легро, преподававший в пятом классе латынь, говорил:
— Felix, — гм-гм, — Felix qui potuit (вы понимаете?) potuit rerum… (Господин Леве, перестаньте болтать с соседом) …rerum cognoscere causas 8.
Лучшим другом Паскаля стал Иоахим Леве-Дюгесклен. Он был старше Паскаля на год и взял его под своё покровительство. По женской линии он являлся потомком знаменитого коннетабля, и дед маленького Иоахима выхлопотал себе дозволение носить двойную фамилию: Леве-Дюгесклен. Мальчик считался в школе примерным учеником, одним из первых — если не по успехам, то по поведению. И летом и зимой он ходил с голыми икрами, в коротких штанах, стянутых под коленом резинкой, в серой фланелевой блузе, заламывал каскетку на затылок, имел такой решительный и весёлый вид, что казался красивым, хотя по чертам лица, уже взрослым, вполне определившимся и очень мужественным, он мог показаться даже безобразным, не будь в нём какого-то обаяния.
Юный Леве на всё смотрел с такой же точки зрения, как и старик Сентвиль. После уроков приятели любили пошататься по улицам, а потом садились на велосипеды и нажимали вовсю на педали, чтобы дома не влетело за опоздание. Беседа шла обычно и о книгах и о множестве других предметов, в которых ничего не понимал бородатый толстяк Легро. Насчёт Легро у них было полное единомыслие. Помахать под подбородком рукой с растопыренными пальцами означало на их условном языке: «Легро идёт!» или: «Нудища какая!» или: «Чепуха несусветная!» Но во многом другом между Леве и Меркадье были политические разногласия.
Конечно, в одиннадцать лет у Паскаля не было настоящих политических взглядов. Но они постепенно определялись, — по принципу противоположности. То или иное невысказанное мнение, складывавшееся у него в то время как он слушал бесконечные монологи своего деда, вполне естественно вырывалось у него в беседах с Иоахимом, у которого во всём сказывалось влияние семьи: юный Леве-Дюгесклен страшно гордился своим предком и был полон обиды, что ему, Леве-Дюгесклену, не предоставлена особо значительная роль в свете, хотя он потомок человека, ради которого работали чуть ли не все женщины в стране, чтобы собрать денег и выкупить его из плена. Именно в этих разговорах с Иоахимом Леве Паскаль начал осознавать себя республиканцем.
