Но возвращаться домой!.. Узкая, грязная улица, и чёрный проход под воротами, и мерзкий двор, и привратница, которая всегда орёт, а из-за чего — и сама хорошенько не знает; когда же очутишься в комнате, надо жаться к сторонке, чтоб не мешать Эмили готовить еду, и ждать, ждать ночи, потому что вечером ничего, решительно ничего нельзя делать, — всё денег стоит… только и можно, что пойти ещё пошататься по бульварам или вдоль канала, посмотреть на людей, сидящих на террасах кафе, на яркие огни… Когда бывает ярмарка, — всё-таки поинтереснее живётся, не то, что в будни… Неохота возвращаться… Да ещё с восемнадцатью су в кармане.

Было ещё одно обстоятельство, о котором, однако, Эжен Мере со свирепым упорством не желал думать. Хотя это было самое худшее, — то, что и заставляло его бродить по улицам, отталкивало от дома. Стоило ему против воли подумать об этой мерзости, в нём поднималась такая ненависть, что он задыхался; ярость сдавливала горло, не давала дышать. И всё это связывалось с неким полукруглым широким окном, выходившим во двор, с большой его форточкой, с огнями, светившимися за его закоптелыми стёклами. Иногда доносилось вдруг пение, когда в доме отворяли заднюю дверь. Бордель. Соседство борделя. Первое время он, бывало, шутил, смеялся с Эмили над этим, а потом никак уж не мог полностью отделаться от чувства стыда. Подумать только: Эмили живёт тут, и дети тоже… Дети ещё малы, пока что можно терпеть. Но Эмили… Мысль, что Эмили… Он не мог даже понять до конца и выразить словами, почему его так возмущает, что рядом с нею живут в этой гнили потаскухи, потаскухи, которые вот чем зарабатывают себе на жизнь.

Он шёл по Большим бульварам. Спускался тихий вечер; на асфальте ещё виднелись слова, которыми нищий-глухонемой просил у прохожих милостыню, написав их мелом перед своим лоточком, где выставлены были открытки, украшенные головоломкой из вырезанных марок, или картинками: лодочки в море, Венеция, Маленький капрал ³⁰.

XXIX

— Погодите, вот поймаю вас, так задам!

Ребятишки прыснули во все стороны, — а то и в самом деле поймает! Хоть бы скрутил старуху ревматизм? Думали, что лежит в постели, охает, а она, оказывается, на ногах. Во дворе всё оказалось ей не по вкусу, и она выходила из себя. Во-первых, мама опять развесила на верёвке сушить бельё, и людям приходится нырять под него, чтобы пройти, а кроме того, ребятишки назвали к себе приятелей из шестнадцатого дома и играли вместе, пользуясь отсутствием мамы; она понесла соседним жильцам починенное бельё, а её попросили подштопать на месте оконные занавески. Хоть один-то раз оказались сами себе хозяевами во дворе. Наделали из бумаги петушков… Вы знаете, как делают петушков? Обрезают листик так, чтоб получился квадрат, складывают пополам, отгибают уголки — ну, да все знают, как надо складывать, а в конце концов получается забавная штука: петушок-то может открывать и закрывать клюв. Потом стали наливать внутрь петушков мыльной воды, которую мама оставила в лоханке, — немножко нальёшь, но достаточно, чтобы брызгать друг в друга; потихоньку подберёшься к приятелю и нажмёшь на петушка, он откроет клюв и как будто плюнет. Ребят собралось шестеро. Вот смеху-то было!

И тут нагрянула старуха Бюзлен. На земле валялось множество погибших петушков, то есть грязных, мокрых бумажек, всё вокруг забрызгано мыльной водой, во дворе шестеро ребят, возбуждённая, хохочущая, кричащая детвора, с которой струится вода, опрокинутая лохань, разлившиеся по двору ручьи, негодующие возгласы верхних жильцов… Разумеется, сорванцы разлетелись, как мухи, перед возникшим призраком порядка и опрятности. Привратница с негодованием взирала на ужасную картину. Ведь вы подумайте только, как трудно старухе с больными ногами поддерживать во дворе чистоту. Она просто не могла в себя прийти! Но хуже всего было не поведение детей, а бельё! Сколько раз она говорила Эмили Мере… Кстати, где она пропадает, бессовестная? Конечно, в одиннадцатом номере! Вот уж никакого достоинства! И старуха Бюзлен, посмотрев на окна одиннадцатого номера, подумала, что уж она-то лучше бы сдохла, да, сдохла, но не пошла в этот дом. Надо поговорить с Эмили Мере, которая не умеет обуздать свою ребятню… А куда девался маленький? Привратница заглянула в окно. Маленького в комнате не было. Должно быть, мать унесла его с собой. «Ну, этот молодой человек раненько начинает ходить по борделям!» — сказала старуха Бюзлен.

Преисполнившись гнева, она принялась срывать бельё с верёвок, протянутых поперёк двора. Ноги у неё всё больше ломило. Не надо было ей вставать с постели. Да разве улежишь, когда в доме такие жильцы! На вот тебе, получай рубашки — хлоп на землю! И бесстыдные панталончики туда же — хлоп! Негодница! Теперь она уж не только чинит ихнее тряпьё, а ещё и стирает на них… Не брезгует! Ну уж нет, ну уж нет! И старуха швыряла в отворённое окно квартиры Мере сорванное с верёвок бельё, разукрасила всю комнату цветными рубашками; забросала ими и весь пол, и постель, и тот ящик, что служил младенцу колыбелью, — всюду их раскидала; мокрое бельё шлёпалось с чавканьем и валялось всё перепачканное.

И как раз в эту минуту под воротами появился Эжен Мере. Он услышал крики привратницы, суматоху, прерываемую стонами старухи, — настоящий содом! Когда же он увидел странное зрелище: эту фурию, бесновавшуюся среди разгрома в тёмном дворе, и разлитые по земле помои, и бельё, пролетавшее по воздуху, и то, что делалось у него в доме, он ринулся к привратнице: «Да что это вы делаете, мадам Бюзлен? Вы, часом, не спятили?»

Старуха только и ждала этого. «Ага, и ты пришёл!» И полился поток обвинений, оскорблений, причитаний. Растрёпанная, мокрая, тяжело дышавшая, она призывала в свидетели далёкое небо и вопила… Эжена взорвало. Что? Что? Ребятишки? Так они, значит, не имеют права и поиграть? Про себя он решил отшлёпать их как следует, но ведь старой ведьмы, привратницы, это не касается, не правда ли? А разве можно из-за ребячьих шалостей расшвыривать бельё, которое выстирала Эмили. Теперь ей всё надо перестирывать… Экая дрянь старуха!

— Как? Я — дрянь?

Старуха Бюзлен чуть не задохнулась. От бешеной злобы у неё потемнело в глазах. Широко открылся рот с чёрными корешками зубов. Гнусная образина… Мере собрался было посмеяться над ней и вдруг услышал:

— Это я-то дрянь? Я? Сам женой торгует, в бордель её посылает, а меня смеет дрянью называть!

Эжен оцепенел. Что старуха хочет сказать? И прежде всего, где Эмили? Старуха Бюзлен попыталась улизнуть. Он прижал её в угол: объяснись. Она вскинула голову, подбоченилась. «Да, в борделе. Я так сказала и от своих слов не отпираюсь. В борделе твоя жена, в борделе». Эжен взбеленился. «Это ещё что такое? Зачем врёшь?» Он схватил старуху за плечо. «Пусти, а не то кричать буду». Эжен встряхнул её: «Объяснись!..» — «Пусти!..»

И тогда старуха всё рассказала. Уже сколько месяцев это тянется. Эмили говорит, будто ей дают бельё в починку соседи? Да ведь надо быть слепым, чтобы не распознать, что только шлюхи носят такое бельё, вот эти самые, что живут в соседнем доме. Ну да, ну да! Всё ей из одиннадцатого номера приносят. Обманула она своего мужа, солгала! Неужели он таким дурачком оказался? Даже не верится. Сначала Эмили чинила, штопала, потом стала стирать… А теперь она под разными предлогами всё время там торчит… Что? Что? А где же она сейчас-то, по-вашему?

У Эжена голова закружилась. В душе поднялся гнев и великая обида на весь этот подлый мир. Вот до чего она дошла… Эмили! Он отшвырнул привратницу в сторону, прошёл под воротами и очутился на улице…

Когда он вошёл в бар публичного дома «Ласточки», всё там, по обыкновению, было спокойно. Хозяйка разговаривала с каким-то старым господином, сидевшим за столиком; девицы с голой грудью, в чёрных чулках и в прозрачных шарфах сидели, развалившись на диванчиках. Они сперва встали — думали, гость явился. Но этот парень в синей куртке начал что-то орать про свою жену, стучать кулаками по мраморным столикам… Никто ничего не понял.