А когда Паскаль возвращался вечером домой, Жанна, очевидно считая это очень остроумным, спрашивала, сколько он продал ночных горшков.

XXV

Однажды утром Паскаль был в превосходном настроении, — отчасти весна тут играла роль, но, кроме того, и нежданно привалившая удача: покупательница из Филадельфии дала ему огромный заказ на сумму в десять тысяч франков, и за вычетом денег, которые он должен был уплатить комиссионеру, ему лично причиталось пятьсот франков, — целое состояние! Тотчас же он пренебрёг всякими мелкими заказами и отправил своего носильщика со всеми чемоданами на улицу Петитзэкюри в одну торговую фирму, ждать клиента, который должен был прийти туда не раньше половины двенадцатого — двенадцати часов дня. А сам Паскаль решил немножко отдохнуть, прогуляться по залитому солнцем чудесному Парижу, где дома были грязны и обезображены коммерцией, зато все женщины казались таинственными и красивыми. Он принял ванну в старом ванном заведении на улице Виктуар, дремлющем в глубине двора за зелёной завесой листвы, с бронзовыми задумчивыми фигурами, держащими канделябры. Его хорошо побрили, оставив только светлые усики, которыми он немало гордился. Он чувствовал себя сильным и бодрым, шёл упругим шагом и, поворачивая из улицы в улицу, внезапно делал иногда крюк, словно боялся слишком скоро дойти до назначенного места. Так он очутился на уединённой тихой улице, упирающейся в высокую стену, за которой зеленел сад, — кажется, на улице Сент-Сесиль, и вдруг около консерватории увидел девушку со свёртком нот в руках, — она стояла, устремив на Паскаля радостный и удивлённый взгляд. Девушка показалась ему очаровательной, хотя бес, сидевший в нём, успел ему шепнуть, что у неё немножко велик подбородок; белокурые, светлые, как у северянок, волосы были заложены на затылке огромным тяжёлым узлом, оттягивавшим её гладко причёсанную головку. Эта юная фея, не старше двадцати лет, одета была очень скромно: чёрный фетровый ток с двумя голубыми крылышками, дешёвенькая меховая жакетка и широкая юбка из толстого светло-синего сукна.

Паскаль, вдруг отдавшись порыву восхищения и молодого озорства, сделал то, что совсем было ему несвойственно. Девушка смотрела на него так просто и наивно, как будто звала его, была такая тоненькая, хрупкая, свеженькая, непохожая на привычных для него парижских красоток! Он пересёк улицу и направился прямо к девушке. Она стояла не шелохнувшись. Казалось, она объята восторгом. Да, да, именно восторгом. Тогда он подошёл к ней, приподнял шляпу, обнял девушку и, крепко прижав к себе, поцеловал. Она подалась к нему без всякого сопротивления, как будто ждала этого поцелуя, но не как опытная женщина, а как доверчивый ребёнок, и, к большому смущению Паскаля, сказала: «Здравствуй, Паскаль!»

Это была Ивонна, Ивонна Берже, сентвильская Ивонна, маленькая Уах-Уах, с которой он играл семь лет тому назад. Он не узнал её, но она-то ни секунды не сомневалась, что это он. Она жила теперь в Париже и училась в консерватории, поступив по конкурсу в класс фортепьяно. Мать её по-прежнему была очень больна. Ивонна жила одна. Паскаль взял её под руку, сразу же забыв о клиенте на улице Петитзэкюри и, не зная уж, что сделать от радости, позволил себе безумную роскошь: нанял фиакр и повёз Ивонну в Булонский лес. Это обошлось ему в десять франков, но зато прогулка была чудесная. Где-то далеко, в Маньчжурии шла война, но кто же об этом думал?

Жизнь Паскаля круто изменилась, он уже не был одинок на свете. Теперь ему было с кем поговорить. Ивонна жила в Пасси, в пансионе для дам. Паскаль не мог её там навещать, но он привёл её к себе домой; госпожа Меркадье встретила Ивонну неприветливо, ибо терпеть не могла показывать картину своего социального унижения тем, кто знал её во времена былого её блеска, а вдобавок при виде Ивонны ей вспомнился Сентвиль и эта тварь, — как её фамилия-то? Пайясон… Пейерон… Такая распутница! Кроме того, Ивонна была бедна, а обедневшая Полетта ненавидела бедных. Тем не менее на Мэнском проспекте настроили пианино, и теперь его существование там получило смысл, так же, как и возвращение Паскаля домой после утомительной работы. Мать ему не мешала, — услышав звуки музыки, она надевала шляпку и отправлялась побегать по магазинам, бормоча себе под нос, что у неё скоро лопнут барабанные перепонки; право, как будто вернулись времена знакомства с Мейером, Паскаль весь пошёл в отца!

Голубоглазая Ивонна с влажным взором, белокурая Ивонна с косами, светлыми как юность, всё больше поддавалась чарам любовной песни, звеневшей в её душе, нежного романса, который пели все её мечты, все прочитанные книги о любви, все волны музыки, замирающей, когда уж сердце выдержать её не может. В глазах Ивонны тайны сентвильских игр с Паскалем, неловкие детские ласки, как ни были они невинны, навсегда связали её с Паскалем, он неизменно был во всех её мечтаниях за все эти годы, потерянные годы, прожитые без него, когда она выламывала себе руки на рояле, играя трудные упражнения, развивала гибкость непокорных пальцев и рассыпала каскады волшебных звуков. Почти семь лет Паскаль был героем безмолвной идиллии, в которой поток воображения нёс задумчивому мальчику с нежными губами всё, что волновало сердце, — тёмные водовороты Роны под окнами её девичьей комнатки в Лионе, белые цветы вишнёвых деревьев в весеннюю пору, слова влюблённых, встреченных на улице, прозрачные музыкальные фразы Моцарта, которые звучали в её душе бессонными ночами. И когда Ивонна встретила Паскаля, уже ставшего взрослым и таким красивым, каким она его не видела даже в мечтах, когда воплотилась самая прекрасная её надежда, ей стало ясно, зачем она трудилась столько часов для того, чтобы пианино умело сказать то, что устами выразить невозможно, и теперь в её игре появилась какая-то вдохновенная сила, поражавшая её учителей. Больше она ничего не требовала от Паскаля. Она ждала чуда, даже и не пытаясь его ускорить. А Паскаль видел в ней ещё девочку, хотя Ивонна была на год старше его, — ведь она осталась очень хрупкой. Женщина ещё не пробуждалась в ней, и, чтобы отбросить от себя детскую стыдливость, ждала, чтобы ей открыли объятья.

Паскаль по-прежнему таскал по городу чемоданы с образцами расписных чашек в стиле ампир, фарфоровых маркиз и щёголей Директории, предназначенных для украшения каминов, по-прежнему как сумасшедший бегал за женщинами и так редко получал отпор, что почёл бы глупым стесняться. Женщин больше всего пленяло в нём полное отсутствие логики в его поступках, улыбка, вдруг расцветающая на губах, казалось бы, в самый неподходящий момент, способность придавать самой обыкновенной интрижке некое подобие романтического любовного приключения, пылкой страсти. Женщины всегда попадались на эту приманку, тем более что он был так молод, так лучезарен. Он не только обладал чарами соблазнителя, но умел и рассказывать свои похождения с большим юмором, сочетавшимся у него с простодушной алчностью юного сластолюбца, которому каждая возлюбленная три дня кажется восхитительной, полной таинственности и очарования; он не стеснялся поверять Ивонне, всегдашней его наперснице, свои восторги и увлечения. Ивонна слушала его рассказы, не испытывая особого страдания, слушала как песню. В сотый раз она так же, как и в первый, беспредельно верила нелепым, напыщенным словам любимого, говорившего ей о другой. Разве могло её смущать то, что «другая» непрестанно менялась? Однако, когда Паскаль порвал с актрисой маленького театра, на которую Ивонна ходила тайком посмотреть, когда та играла в пьесе Фейдо, она была потрясена: для неё любовь оставалась любовью, и она думала, что покинутая Паскалем женщина наложит на себя руки. Актриса оказалась хорошенькой, но довольно вульгарной девицей, весьма плотной и длинноногой, с густой и пышной гривой курчавых волос. Увидев красавицу, Ивонна подумала: «Так вот каких он любит», — и заплакала. Но всё же представила себе, что на такую эффектную пару все прохожие, верно, оборачиваются на улице. И вот актриса надоела Паскалю. Непостижимо. Как звучит у Шумана эта фраза из «Любви поэта»? Не слова Гейне, а сама мелодия… Да, жизнь потрясающе непостижима. Ужасна, как поцелуи, которые чувствуешь на сжатых своих пальцах…